Ювелиръ. 1811 - Виктор Гросов

меня. Мозг работал в энергосберегающем режиме. Информационный перегруз заставил сознание выдавать проблемы по одной, давая время на осмысление.

Первой в очереди стояла Элен. Ей может прилететь от начальства за то, что я стал владельцем государственной тайны. Не думаю, что вся эта интрига должна была быть у меня в голове.

Затем на сцену вышел Коленкур. По словам Элен, он тяготился грязной изнанкой своей службы. При этом пытался ее убить. А как цинично еще и помогал ей. Все же он опасен. Наличие грязных секретов в большой дипломатии никогда не являлось для меня тайной.

Карету ощутимо тряхнуло на повороте.

— Ну и последнее, — буркнул я. — Война.

Забываем о параграфах учебников истории. В реальности бойня пахнет совершенно иначе, сгоревшим порохом, размытыми дорогами, пепелищами, переполненными лазаретами, гниющей плотью и смертями.

Я поёжился. Приближение этого катка меня нервировало. К сожалению, знание будущего не всегда является козырной картой.

Информированность о грядущей катастрофе и даже точное знание маршрутов движения армий не гарантируют способность остановить махину, запущенную императорами, министрами, полководцами, дипломатами и интендантами. Я прекрасно осознавал это с первого дня своего пребывания здесь. Тем не менее где-то на задворках сознания продолжала тлеть глупая, упрямая надежда: вдруг ход событий удастся изменить? Вдруг историческое русло даст трещину? Вдруг этот мир не обязан слепо следовать по рельсам моего прошлого?

После событий минувшей ночи последние иллюзии испарились.

Слишком много факторов складывалось в единую картину. Пожар. Активность Коленкура. Сбор военных разведданных. Внедренная во дворец агентура. Желание самого посла поскорее унести ноги. И, наконец, отравление Элен.

Я с силой растер лицо ладонями.

Какими реальными рычагами влияния я обладаю? Каков мой реальный потенциал в этой истории? Наверное, пора наведаться в Архангельское сразу после того, как завершу работу с прототипом снайперской винтовки.

Глава 13

После той ночи я долго приходил в себя.

С самого утра из мастерских доносился рабочий грохот. Мастера тянули тонкую проволоку и до хрипоты спорили над рисунком застежки. На большом столе шуршала бумага. Ювелирный дом жил своей обычной жизнью.

Окружающий гомон действовал на меня успокаивающе. Все события последних дней вносили сумятицу в мыслях. А мне хотелось выдохнуть. Забив голову опасной дрянью, спасаешься работой для рук, мелкая моторика держит сознание в узде.

Дождавшись, пока сопящий от усердия Прошка принесет полуготовую серьгу, я подозвал его поближе. Мальчишка встал у верстака, глядя на меня.

— Видишь ушедшую лапку? — спросил я.

Прищурившись, мальчишка почти клюнул носом в столешницу.

— Здесь?

— Да. Камень пока держится, но потом даст слабину. Почему?

Пожав плечами, Прошка честно выдохнул:

— Торопился.

— Вот. Металл спешки не прощает. Смотри.

Вооружившись инструментом, я медленно, прямо у него на глазах, поджал край. Так убирается пустота, ученик дышал мне почти в локоть.

— Запомнил?

— Запомнил.

— Давай еще раз сам.

Забрав серьгу, он снова напряженно закусил губу. Я завороженно следил за силой давления детских пальцев на золото. Похвалив мальчугана, я отпустил его сдавать заказ.

За дверью слышался голос Варвары Павловны, которая управляла домом. Почти каждый вечер за женой заезжал Воронцов. В эти короткие вечерние встречи ко мне стекалась нужная информация.

Воронцов поздоровавшись и стянув перчатки, устраивался у стола с чашкой чая. О делах рассуждал безэмоционально, будто речь шла о покупке лошадей или погоде. Умные люди вообще редко сообщают о важном торжественным голосом, предпочитая говорить главные вещи между делом.

В первый вечер гость ограничился короткой фразой:

— Возле ее дома теперь не протолкнуться.

Я сразу понял о чем он.

— И отлично, — отозвался я.

— Официально всем рассказывают о дурноте на балу. Переволновалась, духота, слабость. Свет проглотил это с удовольствием.

— Им лишь бы посудачить.

На следующий вечер Воронцов рассказал больше.

— Слуг во дворце хорошенько перетряхнули.

— И каковы успехи?

— Нашли одну гадость. Обычную.

Я выжидающе посмотрел на него.

Сделав глоток чая, собеседник равнодушно ответил:

— Лакеи по-тихому сливали остатки вина из господских бокалов в общую посудину, чтобы потом допить.

Я вздохнул. Он крутил чашку в пальцах.

— Вот именно. Из-за этого поди теперь разбери, где что плескалось. Тем не менее, мышьяк в истории всплыл.

Наличие мышьяка Воронцов подтвердил. А вот о втором яде он не проронил ни звука. След второй дряни либо не нашли, либо намеренно придержали язык за зубами. Оба варианта оптимизма не внушали.

Так мы и существовали. Днем — работа. Вечером — пара оброненных фраз. По капле, минуя прямые вопросы и чиновничью важность, постепенно складывалась общая картина.

Элен держали под строгой охраной, почти никого к ней не пуская. Наружу шла удобная версия про внезапную слабость. С Коленкуром дела обстояли еще интереснее.

В очередной вечер Воронцов немного задержался. Лицо его оставалось как всегда безэмоциональным, однако резкий жест, с которым он стянул перчатки и бросил шляпу на кресло, выдавал напряжение. Опираясь на трость, я приготовился слушать.

— У французов суета, — бросил он, едва Варвара Павловна вышла распорядиться насчет ужина.

— Какого рода?

— Дорожная. Людей гоняют, пакуют сундуки, явно начал собираться.

— Коленкур уезжает?

— Похоже на то.

Я задумался, Алексей Кириллович ведь посвящает меня в информацию, которую я не должен знать. Не думаю, что он все это говорит только из дружеских чувств.

— Внезапно потянуло домой?

— А ты бы на его месте не захотел?

Усмехнувшись, я парировал:

— Лично я на его месте вообще в это не лез бы.

— Легко рассуждать, сидя у своей печки. Люди его положения редко могут позволить себе простые решения.

Тут он был прав. Впрочем, мысль о дорожных сборах посла не давала мне покоя. Воронцов это отлично видел.

— Не спеши делать выводы, — посоветовал он. — Собираются иногда из-за сущих пустяков. Хотя пустяки у дипломатов, сам понимаешь, весьма специфические.

— А сам-то что думаешь?

Чуть пожав плечом, он ответил:

— Думаю, человек его ума превосходно чует ветер. А он сейчас меняется.

Больше он не сказал ничего. Да больше и не требовалось.

Уже на выходе, пока Варвара Павловна куталась в шубку, Воронцов вдруг задержался. Его взгляд неуловимо изменился.

— Григорий Пантелеевич, — негромко окликнул он.

— Слушаю.

— Имей в виду…

Я напрягся.

— То, что случилось, давно не частная история. Поэтому любая неосторожная болтовня сейчас может обойтись слишком дорого.

Слова прозвучали с искренней дружеской тревогой. Я это