Ювелиръ. 1811 - Виктор Гросов

на черенок серебряной ложки чистым вином, затем — дворцовым. Металл промолчал. Следовательно, за версию с мышьяком можно больше не цепляться. Бумажная проба дала тот же серый, грязноватый край. Мышьяк не растительный яд. А тут налицо именно растительный.

Откинувшись на спинку стула, я окинул взглядом получившийся натюрморт.

— Странно, — тихо произнес я.

Прошка приоткрыл рот:

— Отрава?

— Отрава, да. Причем растительного толка. Вытяжка, настойка или похожая мерзость.

Да уж, Толя, работал профессионал. До последнего момента теплилась надежда на ошибку. Хотелось списать всё на расшатанные нервы и паршивый вечер, но улики говорили другое.

Элен действительно пытались убить. При этом, действовал наверняка подготовленный человек. Тяжело опустившись в кресло, я на секунду прикрыл веки. На столе выстроился целый арсенал правды: рюмки, блюдце, свеча, осколки, само вино. Из таких незаметных деталей вырастают огромные беды.

Я не помню сколько времени я провел в раздумьях. Прошка, бедолага, все-таки сморился на кушетке. Парень честно держался до последнего: подавал рюмки, менял свечи, грел воду, ловил мой взгляд раньше команды. Однако усталость взяла свое. Мальчишка тихо сполз на бок, уткнувшись лбом в подлокотник. Накинув на него сюртук, я вернулся к столу.

Нужно повторить, надо исключить ошибку. Комната пропахла вином.

Снова подняв рюмку к свету, я прищурился.

Почти любой на моем месте начал бы подозревать мышьяк, причем совершенно обоснованно. Самый ходовой яд века, простой, бесцветный в малых дозах, лишен резкого запаха — просто мечта любого отравителя. В моем времени книжные лавки ломились от исторических очерков про Борджиа, мстительных маркиз и старые судебные хроники. Я, грешным делом, тоже зачитывался такой литературой. Виной тому была профессиональная деформация: возня с металлами, кислотами, солями и старинными рецептами заставляют изучать околохимическую мерзость из банального любопытства.

Именно поэтому текущая картина на столе меня не устраивала.

Я проверил еще раз и убедился, что это некий растительный яд, редкая дрянь, выходящая за рамки стандартного мышления эпохи. Следовательно, работал кто-то умнее и аккуратнее.

Откинувшись на спинку кресла, я устало прикрыл глаза. Мыслей хватало с избытком, сил почти не осталось.

Вопрос: зачем?

Найдем мотив и круг подозреваемых схлопнется сам собой. Элен слишком далека от образа кисейной барышни, из-за которой устраивают дуэли ревнивцы. Таких женщин травят ради дела. Устроить подобный спектакль на балу, еще и на глазах у всего двора — шаг достаточно смелый. И это еще в присутствии императорской семьи.

Били по ней самой или по ее связям? Метили в Сперанского через ее голову? Или действовали от имени самого госсекретаря, зачищая опасные хвосты?

Коленкур? Слишком вовремя оказался рядом, чересчур ловко организовал помощь. Идеально гладкая работа. Впрочем, это еще не доказывает его вину.

Лодыгин с его секундантом? Мелкие сошки, дешевая ширма для отвода глаз. На серьезное дело их пороху не хватит, да и с нами он был.

Сперанский? Его враги или, того хуже, друзья? Воронцов уверял в непричастности государственной машины к пожару. Я верил ему, правда, человек такого ранга вполне может оставаться в неведении относительно грязи, которую творят чужими руками.

Глядя сквозь рюмку, я приходил к выводу о том, что Элен пытались убрать изящно. Убийца оставил вокруг свет, музыку, легкую тревогу и возможность списать случившееся на внезапный женский недуг.

Совершенно некстати раздался тихий стук в дверь, я отозвался с задержкой:

— Войдите.

На пороге стояла Варвара Павловна. Накинутая шаль и бессонная ночь в глазах создавали обеспокоенное выражение лица. Окинув быстрым взглядом стол, рюмки, бумагу и осколки, она удержалась от пустых расспросов.

— Алексей Кириллович прислал весть, — коротко сообщила она.

Я вскочил.

— Ну?

— Беверлей успел.

Адреналин в организме зашкаливал от этого известия.

— Жива?

— Жива.

Остальные слова моментально потеряли смысл. Варвара Павловна продолжала что-то говорить про тяжелое состояние, про быструю реакцию Беверлея и что-то подобное. Но я перестал воспринимать человеческую речь. Меня отпустило, накрыла какая-то дурацкая радость.

В два шага преодолев расстояние до Варвары, я сгреб ее в охапку и крутанул на месте.

— Григорий Пантелеевич! — взвизгнула она. — Вы спятили! Поставьте меня немедленно! Я вам не тюк с шерстью!

Из груди вырвался искренний хохот. Впервые за последние сутки я почувствовал себя живым человеком.

— Жива… — выдохнул я.

— Да жива, жива! — прошипела она, вцепившись мне в плечи. — Только если вы сейчас не поставите меня обратно, я лично вас придушу. Тут уже никакой Беверлей не спасет!

Почувствовав под ногами пол, Варвара Павловна одернула шаль. Во взгляде причудливо искрились, негодование и жгучее желание съездить мне по лбу.

— Ну вот, — фыркнула она. — Другое дело.

Я сделал шаг назад и повернулся к столу. Краем глаза заметил, что Прошка продолжал дрыхнуть, устал бедолага.

Накрыв бокал блюдцем, я бережно свернул осколки в платок и спрятал весь стеклянный арсенал в ящик стола. Собранных фактов хватало для предметного разговора.

— Я еду, — бросил я.

Варвара Павловна и не пыталась меня отговорить.

— Разумеется. Только постарайтесь стереть с лица эту мрачность.

Губы сами собой дрогнули в полуулыбке. Я попросил подать экипаж.

Через пятнадцать минут донесся спасительный скрип полозьев. Молчаливый Иван действовал строго по инструкции, экипаж ждал у крыльца.

Накинув шубу и перехватив трость, я двинулся вниз. Варвара Павловна проводила меня до самой двери, шепнув уже в передней:

— Жениться бы вам, Григорий Пантелеич. Барон ведь уже.

Я удивленно на нее уставился. Этого только мне не хватало. Сватать будет? Я неопределенно махнул рукой и направился к карете.

Снег искрился. Забираясь в экипаж, я вспомнил слова старушки Шарлоты. Да не, бред же. Ну куда мне жениться? Тут война на носу.

Дом Элен был похож на охраняемый объект. Мимолетом я отметил его необычность, здание будто стояло на распутье, выбирая между статусом жилого особняка и ролью упрямого памятника пережитому пожару.

Доступ к крыльцу преграждали люди Юсуповых. Цепкие взгляды этих ребят гарантировали отсутствие посторонних. Опознав меня, один из стражей посторонился.

Ивана после недолгого осмотра, пропустили вместе со мной. Зайдя внутрь, я направился по ступеням.

Внутри царила тишина. Дом будто прислушивался к собственным внутренностям: где-то в глубине застонала половица, прошелестели чьи-то осторожные шаги, за дверью звякнуло стекло.

Вынырнувший из бокового прохода Беверлей выглядел скверно. Всклокоченные волосы, запятнанный жилет, стойкий запах уксуса и молока от рук — типичный облик измотанного врача.

Перехватив поудобнее трость, я выжидающе на него уставился. Иван встал неподалеку.

— Быстро вы приехали, — констатировал доктор.

— Рванул сразу, едва узнал,