Ювелиръ. 1811 - Виктор Гросов

едва уловимый шаг вперед, он одной интонацией мгновенно расчистил пространство. Словно по волшебству материализовалось кресло, отшатнулись лишние собеседники, подоспел вышколенный лакей. Дипломат дирижировал ситуацией так же виртуозно, как вел светскую беседу.

Француз разгадал ее замысел, нанес ответный удар, а теперь великодушно исполнял роль спасителя на глазах у высшего света.

Элен опустилась в кресло. Сопротивление стало бессмысленным: откажись она, и подкосившиеся ноги выдали бы ее.

Отрава действовала. Огонь в горле перешел в непрекращающиеся волны желудочных спазмов. Организм бунтовал, отказываясь подчиняться разуму. С каждым новым приступом вязкой боли держать лицо становилось все невыносимее.

Если Коленкур способен играючи руководить даже попыткой своего убийства, значит, масштаб его фигуры она недооценила.

Глава 11

От поездки к Элен меня удержали осколки хрусталя, которые бережно покоились в платке.

Возле «Саламандры» экипаж остановился. Как только мои пальцы легли на ручку дверцы, сидевший напротив Толстой подал голос:

— Будешь изучать вино?

— Не покидает мысль об отравлении, — коротко бросил я, демонстрируя осколки бокала.

— К ней заглянешь?

— После того как выясню точно о наличии яда.

Толстой знал меня достаточно давно, поэтому не развивал эту тему, заметив мою упертость. Да и это «открытие» о том, что нас просто убрали, его неплохо напрягло.

— Загляну к Воронцову, — кивнул он. — Заодно тряхну нашего юного героя вкупе с его гадиной-секундантом. Разузнаю детали — пришлю весточку.

— Беверлей надеюсь успеет.

— Успеет. В этой истории чужие головы тоже умеют работать.

Покосившись на него, я вздохнул:

— На комплимент напрашиваешься, Федор Иванович? Ночь совершенно не та.

— Вот уж уволь, — буркнул он в ответ. — Твои комплименты всегда звучат оскорбительно.

Я бы непременно усмехнулся, если бы не вся это дурно пахнущая история. Пришлось ограничиться простым «спасибо».

Он махнул головой:

— Живой останься. А то кто меня потом поучать будет?

Вредный он все же. Но с другой стороны, умеет аккуратно подсунуть товарищеское.

Снаружи в лицо впился мороз. Проводив взглядом отъезжающий экипаж, я тяжело поднялся на крыльцо, бережно сжимая бокал. Сзади волочились Иван с Прошкой.

Дежуривший в передней слуга обошелся без расспросов. Одного взгляда на мою физиономию хватило на то, чтобы не докучать.

— Никого не пускать, — приказал я Ивану, отряхиваясь. — Ни единой живой души. Нагрянут Варвара, Толстой, Воронцов или Беверлей — сразу ко мне. Остальных не впускай.

Иван утвердительно наклонил голову. Взъерошенный Прошка сверкал круглыми, тревожными глазами.

— Пошли за мной, ученик. Потом поспишь, — скомандовал я.

Поднявшись к себе, я принялся освобождать стол. Бумаги полетели в сторону, наброски отправились в ящик, а штихели на законные места.

— Тащи две чистые рюмки, белое блюдце без рисунка, толстую свечу, лупу, тонкий нож, серебряную ложку, уксус, кипяток и чистую бумагу, — отчеканил я.

Прошка растерянно моргнул.

— И… все?

— Бегом!

Мальчишка сорвался с места, как ошпаренный. Зря я на него рычу, нервы ни к черту. Пора брать себя в руки.

Развернутый платок явил миру мою добычу. Осколки легли на бумагу с тихим звяком. Часть ножки, внутренний изгиб чаши, кусок края. По стеклу тянулась тонкий винный след.

Прошка вернулся, разложив требуемое на краю стола и послушно встал в ожидании дальнейших указаний. Я положил рядом бокал с собранным дворцовым вином.

— Смотри, — позвал я, поднимая осколок к пламени свечи. — Видишь край?

Мальчишка наклонился ближе.

— Муть какая-то.

Вооружившись лупой, я склонился над стеклом. Вино оставляет след, прозрачный ободок, сахаристую кайму или тонкую минеральную память, если хозяин сэкономил на погребе. Здесь же по внутренней стороне тянулась мутноватая пленка с крошечными хлопьями, не похожими на обычный осадок.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Неужели моя паранойя была уместной?

Осторожно перелив часть вина в первую рюмку, я пустил каплю на белое блюдце. Еще одну — на чистую бумагу. Жидкости требовалось растечься и проявить себя на краях. В подобных вещах цвет, осадок и способ высыхания обладают большой информацией. Жаль, что я не специалист по ядам, но поверхностные знания есть, хоть и мало.

Наблюдая за ползущей по фарфору лужицей, я втайне надеялся на простой признак. Белесая муть, чесночная вонь, явный осадок стали бы основанием для того, чтобы можно было ткнуть пальцем и радостно объявить мышьяком.

Белый мышьяк является король этой эпохи. Он был доступным и обладал дурной славой. В малых дозах он маскируется под желудочное расстройство. Ювелирам тоже приходится иметь дело с мышьяковистыми соединениями: исключительно в рамках химии процессов и металлургических примесей. Знаний хватало. Однако текущая картина отказывалась вписываться в знакомый шаблон.

Край пятна на блюдце вместо привычной каймы украшала тонкая сероватая бахрома, лишенная порошковости и кристаллической структуры. Поддев ее кончиком ножа и дав немного подсохнуть, я разглядел нечто интересное. Кажется это растительный яд, вытяжка или настойка.

— Видишь? — спросил я мальчишку.

— Край грязный, — шепнул Прошка.

— Именно. Причем грязь тут явно не кухонная.

Понюхав рюмку, затем осколок и воздух над блюдцем, я нахмурился. Вино пахло крепким, добротным красным вином. Зато под этим букетом притаилась чужая нота. Я не чуял запаха чеснока или чего-то подобного. Зато улавливался ломкий, едва уловимый травяной хвост.

Я вдруг вспомнил далекую молодость. Лето, Карелия, мне семнадцать. Учитель химии потащил нас с классом в лес ради суровой жизненной практики. В Советском Союзе хорошие педагоги считали своим долгом вбивать в нас валентность вместе с умением разводить костер и обходить стороной ядовитые растения. Наш умудрялся в одном походе совместить урок по неорганике, основы первой помощи и воспитание характера. Именно он сумел зародить во мне тягу к кристаллам, а после и к ювелирному делу.

Приятель сунулся под корягу и схлопотал укус гадюки. Пока мы метались в панике, учитель спокойно сделал все необходимое, сопроводив процесс подробнейшей лекцией, чтобы намертво вбить знания в наши перепуганные тыковки.

— Запомните, орлы, — вещал он. — Минералы и органика работают по-разному.

Тогда эти слова пролетели мимо ушей. Сейчас же в голове всплыла даже его интонация.

— Кипяток, — скомандовал я.

Получив чайник, я плеснул горячей воды во вторую рюмку с подозрительным вином. Хотелось проверить реакцию на тепло: растительные вытяжки часто выдают себя мутью именно при нагреве. Минералы ведут себя гораздо стабильнее.

Поднеся стекло к свече, я долго вглядывался внутрь. На дне формировался тягучий мутный шлейф. Дела принимали совсем паршивый оборот.

Ради очистки совести я капнул