Настоящий Спартак - Сергей Свой

«Он сокрушил Красса, — напомнил Артаферн своим хриплым, режущим голосом. — То, о чем мы мечтали двадцать лет, он сделал за один день. Мы должны быть благодарны».

«Благодарность — чувство для поэтов и глупцов, — отрезал Кассандр. — В политике есть только выгода и сила. Сейчас сила на его стороне. Но она основана на одном-единственном секрете. На этом огне. Завтра на совете у нас есть выбор. Мы можем потребовать поделиться секретом, как союзники. Мы можем попытаться его… добыть. Или мы можем устранить угрозу сейчас, пока его армия празднует и понесла потери».

В палатке повисло тягостное молчание. Все понимали, что Кассандр предлагает: вероломно напасть на лагерь Спартака этой же ночью или во время совета.

Митридат налил себе кубок вина, но не пил, лишь смотрел на темно-бордовую жидкость.

«Убить его? Сейчас? После совместной победы? Это будет величайшим бесчестьем. О нас будут говорить как о последних подлецах даже среди варваров».

«Историю пишут победители, царь, — парировал Кассандр. — Если мы победим Рим с его помощью, он станет героем. Если мы устраним его и сами победим Рим, он останется в истории мятежным рабом, а мы — освободителями Эллады и Азии от тирании. Главное — победа. А средства… Средства забудутся».

«Забудут ли? — вдруг заговорил Неоптолем, и все повернулись к нему. Старый стратег сидел прямо, его лицо было сурово. — Я сражался пятьдесят лет. Видел подлости, предательства, резню. Но есть грань, переступив которую, армия теряет душу. Мы — не наемники-разбойники. Мы — армия царя Понта, наследника Александра и персидских царей! Если мы ударим в спину союзнику, которому только что обязаны жизнью тысяч наших солдат (ибо если бы не он, Красс смял бы и нас), что мы скажем своим воинам? Что доблесть, слово, честь — ничто? Что можно?» Он ударил кулаком по столу, зазвеневшей посуде. «Я командую фалангой. Ее строй держится не только на копьях. Он держится на доверии воина к товарищу слева и справа, на вере в то, что ты сражаешься за правое дело. Если мы совершим это предательство — как я посмотрю в глаза своим офицерам? Как буду требовать от них стоять насмерть в следующей битве, если они будут знать, что их царь и стратеги способны на такое? Они могут подчиниться приказу. Но их дух будет сломлен. А армия без духа — это толпа, которую разобьет даже самый слабый враг».

Неоптолем умолк, тяжело дыша. Его слова, простые и тяжелые, как булыжники, упали в тишину. Диодот, всегда споривший со старым стратегом, на этот раз кивнул.

«Он прав, царь. Мои всадники… они видели, как «тени» Спартака уничтожили римскую конницу. Они восхищаются этим, они боятся этого. Но они также видят в их армии дисциплину, которой позавидует любой грек. Предать такого союзника — значит показать, что мы слабее духом. Что мы боимся честного соревнования. Кроме того, — он сделал паузу, — мы не знаем всех его секретов. А если у него есть еще такой «сюрприз» в рукаве? Мы атакуем его лагерь, а он взорвет нас на воздух, как этих римлян. Риск слишком велик».

Кассандр язвительно улыбнулся.

«Страх — плохой советчик. А честь — роскошь для проигравших. Подумайте, о чем вы говорите! Этот огонь — ключ к мировому господству! С ним мы сокрушим не только Рим, но и всех, кто встанет на нашем пути! Мы должны получить его любой ценой!»

«Любой ценой? — тихо спросил Артаферн, поворачивая к дипломату свою страшную, одноглазую голову. — Ценой чести? Ценой риска потерять все? Ты, Кассандр, сидишь в палатке и строишь козни. А мои лучники и копейщики будут штурмовать его лагерь. Они видели, что сделал этот огонь с легионами. Они не пойдут. Или пойдут — и побегут при первом же намеке на дым и грохот. И тогда Спартак не просто отразит нападение. Он разгромит нас, обескровленных и опозоренных. И все кончено. Понт, царь, наши жизни — все».

Спор разгорался. Гиеракс и Филипп высказывались за агрессивные действия, но их голоса тонули в мощной, нарастающей волне сопротивления со стороны полевых командиров. Неоптолем, Диодот и Артаферн были непреклонны. Они представляли костяк армии, ее реальную силу. И их сопротивление было не просто мнением — это была угроза неповиновения.

Митридат наблюдал за этим, и его ум, острый как бритва, взвешивал все «за» и «против». Амбиция и жажда секрета горели в нем нестерпимым огнем. Но он был, прежде всего, прагматиком. Он пережил десятки заговоров, взлеты и падения. Он умел чувствовать, когда почва уходит из-под ног.

«Молчите все», — наконец произнес он, и в его тихом голосе прозвучала такая власть, что спор стих. Все взгляды устремились на царя.

Он медленно поднялся.

«Неоптолем прав. Диодот прав. Артаферн прав. Даже ты прав, Кассандр, но только в своем цинизме, а не в выводах».

Он прошелся по ковру, его тяжелая поступь была единственным звуком.

«Напасть на Спартака сейчас — это безумие. Не только потому, что это бесчестно. А потому, что это глупо. Его армия не разбежалась после победы. Она сплотилась еще сильнее. Его командиры — не пьяные варвары. Они дисциплинированны. Его собственная охрана, его «тени» — мы все видели, на что они способны. А главное — мы не знаем, есть ли у него еще это оружие. И если есть, где оно».

Он остановился и посмотрел на своих полководцев.

«Вы говорите о духе армии. Это важно. Но я говорю о выживании и конечной победе. Рим еще не сломлен. У них есть Помпей на севере, Лукулл в Азии. У них есть ресурсы всей Италии и провинций. Сейчас нам как никогда нужен Спартак. Его армия — это молот, который будет бить по римской наковальне. Наш союз — это клещи, которые раздавят Республику».

«А потом? — прошептал Кассандр. — Когда Рим падет, этот молот обрушится на нас».

«Возможно, — согласился Митридат. И в его глазах вспыхнул знакомый им всем холодный, хищный огонь. — Но к тому времени ситуация изменится. Мы выведаем его секреты. Мы найдем слабые места в его альянсе с этими италиками. Или… мы найдем способ направить его силу в нужное для нас русло. Возможно, даже не придется с ним сражаться. Возможно, он сгинет в боях