Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

— А чего ты раскомандовался? Звание, красноармеец! — она старалась быть грозной, но девичий голос предательски повизгивал.

Не место женщинам на войне. Когда это происходит, то мужики не доработали. Но нынче война такая, где даже дети — своего рода бойцы. Ведь где-то на Урале сейчас подростки снаряды производят. Поистине Отечественная война.

— Ну! Я жду приказов! — с иронией сказал я.

— Ну это… да, вот то, что ты… вы сказали, — Лизу еще адреналиновый накат не отпустил, а туда же, командовать.

— Давай так, — решительно сказал я. — Я стану командовать, но если ты сочтешь, что я не прав, скажешь. Иначе мы и так долго решаем.

— Согласна, — нехотя, смотря на командира, словно ища поддержки у потерявшего сознание Резникова, виноватым голосом, сказала она.

— Приступаем, — бросил я сухо. — Давай, вставай и работай. И слушай лес.

— Да кто ты такой?

— Мля… выполнять! — приказал я.

Тут же рванула. Не готова она брать ответственность на себя. Ведомая.

Мы быстро, по-звериному озираясь, бросились собирать трофеи. Во тьме это было непросто. Я подхватил с травы два советских ППШ. У одного оказался помят кожух ствола, но затвор лязгнул туго и правильно — рабочий.

— Ты что делаешь? — было возмутилась Лиза, но осеклась.

Да, я уже снимал камуфляжную накидку с одного из советских бойцов.

Потом собрал три полупустых диска, сунул в вещмешок. Чуть поодаль, у мертвого егеря, забрал МР-40 и снял всю ременно-плечевую систему: кожаный пояс с Y-образными поддерживающими лямками. На поясе висел брезентовый подсумок, утяжеливший мне плечи тремя полными магазинами — по сути, готовая и чертовски удобная разгрузка.

Из сухарных сумок наших убитых выудил две ребристые Ф-1, у немца выдернул из-за пояса гранату-«колотушку». Прихватил почти целую санитарную сумку и две трофейные фляги, налитые под завязку. Нет… одна тяжело булькала коньяком. Еще лучше.

— Плащ-палатки есть? — крикнул я Лизе.

— Нашла! — отозвалась она. — Одна немецкая, вторая наша, брезент.

— Отлично. Делаем носилки-волокуши.

Время летело стремительно быстро, каждую секунду ожидался хруст веток от вернувшихся немцев. Я выхватил трофейную саперную лопату, снятую у одного из немцев, и начал остервенело рубить толстые ветки молодой ольхи и осины. Лопата была идеально заточена с одной стороны, рубила может и лучше топора.

Мы сложили две длинные продольные жерди, закрепили между ними короткие распорки, туго перетянув узлы кожаными ремнями, снятыми с убитых. Поверх этой рамы внатяг зашнуровали полотна плащ-палаток. Нечто похожее в своей жизни я уже делал.

Конструкция вышла грубой, но надежной. Главное — дотащить Резникова. Из оставшихся немецких поясных ремней я быстро скрутил тягловые лямки. Мы бережно, стараясь не тревожить пробитую ногу, перевалили командира на брезент. Он побледнел до синевы, вцепился пальцами в край ткани, но не издал ни звука. Сверху я укрыл его второй плащ-палаткой.

— Впрягайся, — велел я Лизе, бросив ей ременную петлю.

Сказал и замер… Показалось, что чужие глаза смотрят на меня. Тут же вскинул немецкий МП. Лиза отреагировала мгновенно. Вот уже она смотрит в прицел, вряд ли в ночи что-то увидит, даже и при такой яркой луне, подымает голову и всматривается в ночную мглу, все еще покрывающую лес.

— Никого, — шепнула она.

— Не скажи… Но нам дают уйти, — сказал я.

— Ты откуда зна…

— Молчи! — прошипел я. — Пошли, пока отпускают.

Мы накинули лямки на плечи и рванули. Я тянул спереди командира, прокладывая путь, Лиза шла сзади, таща во вторых волокушах трофеи. Лес сопротивлялся нам: волокуши цеплялись за узловатые корни, проваливалась в мох, застревала в густом подлеске. Мы тащились черепашьим шагом, обливаясь потом. Я то и дело оборачивался, прислушиваясь к дыханию командира. Жизнь стремительно уходила из него.

Шли не в ту сторону, куда нужно. Я понимал, что командир при смерти, что на месте еще что-нибудь можно было бы попробовать сделать, но безопасность.

— Я на разведку, — сказал я.

— Думаешь за нами идут? — спросила Лиза, наконец, перейдя на «ты».

Я не стал объяснять свои опасения. Зачем нам дали уйти? Нет, я не видел никого, но чувствовал, да и разум подсказывал, что действия немцев ну очень странные. Во-первых, какого лешего тут делают егеря? Мне казалось, что они действовали в это время ну никак не в тылу. Во-вторых, немцы не настолько не компетентны, чтобы понимать, что уже разгромили диверсионную группу. «В-третьих» так же было. Это странные слова немецкого командира.

Так что? Хотят выследить, куда двигалась советская группа? Чтобы накрыть партизан? Тогда должны следить. Но… я потратил полчаса, когда в недоумении шастал и даже немного пошумел, чтобы постараться спугнуть наблюдателей, но…

— Странно, но никого нет, — с такими словами я вернулся к Лизе и командиру Резникову. — Вперед! Теперь по дуге возвращаемся на восток, в сторону Днепра.

Мы отмахали еще больше полутора километров, когда сзади раздался сиплый, надрывный хрип.

— Остановитесь…

Я по инерции сделал еще шаг, ремень больно впился в ключицу. Оглянулся на Лизу. Она едва заметно, обреченно кивнула. Я опустил жерди волокуш на землю.

В этот миг Резников глухо закашлялся. На его бескровных губах выступила розовая пена, которую он поторопился утереть рукавом. Он поднял на Лизу тяжелый, строгий взгляд.

— Придётся бросить меня, Лиса, — прошептал он ровно, без грамма жалости к себе. — Всё. Я не жилец.

— Не говорите так! — воскликнула Лиза, припадая на колено с ним рядом. Её голос дрогнул, сорвавшись на испуганный фальцет. — Мы вас вытащим, товарищ старший лейтенант. Обязательно вытащим! Как же я без вас? Я не готова. Я — сержант.

— Самый лучший, — командир пытался еще и шутить.

Но за этой шуткой было много боли, причем не только физической. Было видно, что Резников относился к Лизе, как я, наверное, отношусь к Нине. Так же и мне было бы больно морально оставлять девчонку одну, даже если бы рядом был Мартын.

Резников не стал тратить тающие силы на спор. Он лишь тяжело, свинцово посмотрел на Лизу, медленно нащупал пуговицы пропитанной кровью гимнастерки и непослушными, дрожащими пальцами полез во внутренний карман. И…

— Где пакет? — опираясь дрожащими руками, зло и решительно приподнимаясь, прошипел Резников.

Когда я его бинтовал, что забрал бумаги, положил их в немецкий командирский планшет.

— Вот! — тут же показал я документы.

Достал пакет. Плотная, чуть влажная от пота бумага, сургучная печать с гербом, обломанная по краям. Протянул Лизе.

— Ты должна доставить его, — выдохнул командир, его руки тут же подкосились и он рухнул на спину.

Лиза замотала головой, по перемазанным сажей щекам прочертили светлые дорожки слезы.

— Нет… Я не смогу. Вы сами его