Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

одна ошиблась. И нет, это не ошибка. Вас грамотно брали в клещи, по науке. У вас не было выбора и не было шансов, вас просто гнали на убой. Радуйся, что вообще жива осталась и под пулю не шагнула. И главное — у тебя есть пакет, ради которого твоя группа легла в эту землю. Теперь это твоя личная война.

Я не стал пока говорить множество аргументов в пользу того, что в её кармане явная дезинформация. Мне самому нужно проанализировать случившееся. А ещё не стоит наседать на девушку. Было видно, что груз, который она несла в кармане, очень тяжёлый для неё.

Она судорожно сглотнула, сверкнув белками глаз в полумраке, и замолчала. Грудь тяжело вздымалась. Потом вдруг, уже спокойнее, спросила:

— А почему они отступили? Немцы. Ведь они нас дожали. И даже побросали своих убитых. Я видела егерей в деле, они так никогда не делают.

Я тоже непрерывно думал об этом, пока мы тащились через лес. Но не хотел пока поднимать эту тему. Пусть даже лес шумел так, что хоть кричи, а никто не разберёт за треском и шелестом листвы человеческий голос.

— Может, испугались, — предположил я. — Подумали, что на крупный отряд напоролись. Я ударил сбоку, стрельба с двух направлений — поди пойми в зелёнке, сколько нас.

— Испугались? — Лиза криво, безрадостно усмехнулась. — Ягдкоманда? Откуда они здесь вообще? Но они кого угодно заставят землю жрать от страха, но сами не боятся. Это волкодавы.

— Тогда приказ, — уверенно сказал я. — Получили срочную радиограмму или сигнал по рации. Что-то гораздо более важное, чем добивать горстку загнанных диверсантов в глухом лесу.

— Что для них сейчас может быть важнее? — нахмурилась она.

— Не знаю. Но если они снялись, значит, на это была веская тактическая причина.

Мы помолчали, вслушиваясь в шум леса. Самое главное своё предположение я не высказывал. Почему? Да потому что Лиза так часто проверяет и поглаживает документы, которые разведгруппе подсунули? Словно бы это обесценивает жертвы, которые принесли советские диверсанты.

— Кстати, я сначала подумала, ты из местных партизан, — сказала Лиза, смерив взглядом немецкий МР-40 у меня на груди и два ППШ за спиной. — А выходит, вы вообще ни к кому не приписаны. Совсем дикие. Кто с тобой в лагере? Сколько вас? Я слышала, что есть даже команды партизан, в которых дети. Ну, получается, такие как ты.

— Пока нет, — сказал я.

Ещё бы вдруг ребёнок так немцев убивал?

— Откуда знаешь, что нет? — спросила она.

— У нас специфическая команда, — усмехнулся я, тут же меняя тему. — Мартын с Ниной — подростки, и наш сын полка Аким. Мелочь пузатая. — Хотя вряд ли так можно было сказать про истощённого мальчонку.

Лиза тяжело вздохнула и отвела мрачный взгляд. Я видел, как в её голове крутятся жернова: она оценивала шансы. У неё пакет особой важности, но одной в кишащем немцами лесу не выжить. С другой стороны, я с выводком детей — обуза, балласт. Уравнение не сходилось.

— В одиночку мне до Лучина не дойти, — вдруг глухо сказала она, снова коснувшись груди. — Ты слышал же? Там связной. Твой отряд поможет мне?

— Так себе отряд, но я помогу тебе дойти до связного, — ровно ответил я. — Только мне нужно знать, что в пакете. Понимать, ради чего я кладу на чашу весов свою жизнь и жизни детей, за которых взял ответственность.

— Я не имею права говорить, — она мгновенно ощетинилась, взгляд стал колючим, замкнутым. Она боялась. Война учит никому не доверять — мало ли кто я такой, откуда взялся в лесу с немецким оружием. Может, подсадной.

— О чём хрипел Резников перед смертью? — настойчиво, давя авторитетом, спросил я. И повторил чеканно: — Что там под Ржевом, Лиза?

Она смотрела на меня долго, пристально. Она решала. Потом всё же сдалась. Да и выхода у неё не было. И всё равно…

— Нет…

— Тогда иди ты лесом! Тем более что в лесу! — сказал я и остановился.

Лиза некоторое время ещё потащила волокуши, на которых были связанные ремнями разные вещи немцев и наших.

— Не могу! — процедила она. — А ты, как комсомолец, обязан…

— Я не комсомолец. Не успели принять. Так что? — настаивал я.

Очень много странностей вокруг этих бумаг происходит. И внутри свербело узнать, почему. Вдруг история пойдёт другим путём и войну мы не выиграем? Или наоборот, чему я был бы безмерно рад, если получится спасти хоть кого, кроме троих детей и вот… Лизу.

— Немцы готовят химическую атаку на Ржевском выступе, — сказала она едва слышно, будто сам лес мог донести эти слова до гестапо. — Газ. Новые снаряды с дистанционными взрывателями. Они не зарываются в грунт при падении. Они рвутся в воздухе, на высоте двадцати-тридцати метров, и распыляют отравляющее вещество прямо над окопами. Какое — не знаю.

— Скорее зарин, может, люизит, — сказал я.

— Да откуда? И что такое зарин?

Я не ответил, а меня пробрал холодный пот. Я знал, что такое газ, знал, как это работает. Знал и о том, что немцы разрабатывали сильные газы, сильнее иприта. Тот же зарин, или зоман, табун… Но вот не сразу вспомнил, что об их существовании союзники узнали только после войны. Вряд ли зарин.

— От него не спрятаться в щели, — продолжала Лиза монотонно. — Он тяжелее воздуха. Стелется по земле густым туманом, затекает в траншеи, в воронки, в перекрытые блиндажи. Противогазов у наших на передовой почти нет, их побросали ещё при отступлении. Там все полягут, Степан. Вся армия ляжет. Задохнутся в собственной крови.

Я молча кивнул. Значит, вот оно что. Шрапнельные трубки и иприт или фосген. Страшное дело.

— Если мы успеем, — Лиза сжала кулаки, — если эти документы с формулами и картами складов, направлением ударов лягут на стол в Ставке, командование успеет подтянуть химзащиту, дополнительные войска. Или авиация нанесёт упреждающий удар по эшелонам с баллонами и боеприпасами с газами.

— Когда фрицы должны ударить? Сроки есть?

— Почему фрицы? И не знаю точно. В бумагах графики поставок. Может, через две недели. Может, через неделю. Счёт идёт на дни.

Она сказала и прикрыла рот руками. То ли от шока, то ли от расстройства. А может, потому что командир и так, умирая, возможно, осознал, что Лиза не справится с заданием. И потому, цепляясь за меня как за соломинку, немало сказал. Увидел, что я не совсем тот, чью оболочку ношу.

Я перевёл взгляд вперёд. В сумерках уже угадывался знакомый глубокий овраг, за которым начинался непролазный малинник, скрывающий наш лагерь.

— Нам туда, — сказал