Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

Аким не ответил.

— Здесь я тебя не оставлю, — твердо сказал я. — Слышишь? Если надо — на руках понесу. Не вынуждай меня.

Он зло зыркнул из-за сложенных рук, а затем только сильнее вжался в колени.

Я поднял его. Просто взял на руки, решив: будет отбиваться — пускай. Но он не стал. Аким прижался ко мне так крепко, так отчаянно, — уткнулся лицом в плечо и зарыдал в голос, не сдерживаясь больше, что я невольно прижал его к себе сильнее.

— Тише, боец, тише, — сказал я негромко. — Всё будет хорошо. Всё наладится. Ещё поживём — как фашистов перебьём. — Я помолчал секунду, а после сказал: — Хочешь, секрет расскажу?

Аким всхлипнул, оторвал мокрое лицо от моего плеча и уставил на меня заплаканный, но при этом внимательный взгляд:

— Хочу, — кивнул он.

— Мы победим. — Я сказал это тихо, без пафоса, как говорят о вещах, в которых не сомневаются. — Всю погань немецкую выгоним с нашей земли. Мне такой сон приснился. Будто наши флаг советский на Рейхстаг подняли. И он красный, на самой верхушке на ветру развевается.

Аким помолчал, переваривая.

— Хрен ли лысый знает, что такое ристага…

— Нет, ну ты опять?

— Прости… Но это ж всего лишь сон, — шмыгнул он носом, но в голосе уже не было прежней горечи. Только недоверие ребёнка, который хочет поверить, но боится.

— А вот и не просто сон. — Я поймал его взгляд и не отпустил. — Все мои сны сбываются. Без исключений. Зуб даю.

Он помолчал ещё с секунду. Потом что-то в его лице изменилось. Тихо, едва заметно, как меняется небо перед рассветом.

Кажется, поверил.

Мы уходили молча, то и дело оглядываясь. Я нёс Акима, который уже не рыдал, а только лил слёзы бесшумно. Так плачут, когда стыдятся, но остановиться не могут. Он смотрел назад, на поляну, хранившую следы их маленькой жизни здесь.

— Прощай, домик, — сказал он негромко. Просто так. Никому.

Поляна скрылась за деревьями. Лес сомкнулся за спиной, как будто её никогда и не было.

Мы шли вдоль ручья, держась тени. Когда Аким успокоился достаточно, я спустил его на ноги и без лишних слов вручил часть поклажи, доверив нести санитарную сумку и фляги с водой.

Он взял, не спорил. Но угомониться не мог. Теперь он вознамерился добыть нам на ужин дичь. Вот и шёл впереди с пращой наготове, то и дело оглядываясь на меня — проверить, смотрю ли я, вижу ли, что он боец. Птицы не давались. Он злился, ругался сквозь зубы, но тихо, исподволь привыкал не шуметь. Успех с куропаткой, видно, был случайным. Пусть учится. Это тоже урок.

Лиза шла чуть в стороне, отдельно от всех. Молчала. Видимо, после бессонной ночи она добралась до того края, за которым уже просто переставляешь ноги — не потому что есть силы, а потому что останавливаться нельзя. Лицо осунулось, глаза запали, залегли тени под скулами. Но она не жаловалась. Не просила привала. Я не лез. Ей нужна была тишина, и это единственное, что я мог ей дать.

Лес начал редеть. Тропа вывела к старому ольшанику. Деревья здесь стояли гуще, темнее, воздух пах прелью и стоячей водой. За поворотом, у поваленного замшелого ствола, что-то шевельнулось.

— Стоять, — даже не звуком, одними губами велел я и поднял вверх руку.

Дети замерли мгновенно. Лиза тоже. Её ладонь привычно легла на затвор.

Я заметил его. Сперва подсознательно, но быстро понял, на что это «намекает» мне мозг.

— За деревья спрятались! Тихо положили оружие. Мартын бери винтовку, Лиза…

А она уже стояла и смотрела в оптический прицел своей мосинки. Только хмыкнула.

Я пошел вперед, держа наготове немецкий автомат. Но держался деревьев. Когда уже следовало выйти на открытое пространство, сказал:

— Давай, выходи!

Не сразу, но скоро началось шевеление в кустах и оттуда вышел старик.

Седой, густые усы, лицо в глубоких морщинах. Но при этом была в нём выправка, крепость тела, осанка человека далеко не немощного… Хоть он и опирался на суковатую палку. А вот в другой руке старик держал винтовку. Трёхлинейка, старая, но ухоженная: приклад тёмный от масла, металл без ржавчины. Держал уверенно, как человек, для которого оружие давно стало продолжением руки. Стоял спокойно, даже чуть прищурившись, и не торопился заговаривать первым.

Мы с Лизой обменялись короткими взглядами. Я хотел сказать ей, чтобы она скрылась. Уж больно выбивалась черноволоска своими нарядами в камуфляже. Но девушка не так расценила мои знаки. Продолжала стоять в полный рост, только еще немного спрятала туловище за сосну.

Воздух в лесу застыл. Дед смотрел на меня, мне за спину, понимая, что я не один. При этом был поразительно спокойным, лишь сеточка морщин у глаз собралась в легкий, изучающий прищур. Я ответил ему таким же колючим, недоверчивым взглядом. Пальцы сами собой крепче стиснули холодное железо. Заметив мое движение, дед едва уловимо, одними уголками губ, улыбнулся.

— Ну, прывет, хлопчики да дявчатки, — тихо с легкой хрипотцой сказал он. Старик неспешно оперся на суковатую палку и беспечно продолжил, будто на него сейчас не было наставлено два дула: — А я вас тут везде шукаю, ищу, ищу… А вы вон якие шустрыя оказалися, заставили деда па чащобам бегать. А я уж не маладый, кабы такия скорости-то набирать. Сем потов сошло. А вас жа шукаю не тольки я.

— А зачем ищешь? — Дуло автомата, словно невзначай, качнулось в его сторону. Я впился в него взглядом, готовый нажать на спуск при малейшем подозрительном движении.

— Ну як же зачым? Есть зачым. Нужны вы мяне, да не тольки мяне, — старик развел руками, показывая пустые ладони. — Вы тут одни, пачитай, у лесе. Жалко детишак стало. Думал, у бяде вы, голодныя, холодныя, пропадете ни за грош. А я гляджу… — Он неторопливо, цепко окинул нашу оборванную компанию взглядом. Задержался на Лизе. Она в ту же секунду напряглась, инстинктивно уводя плечо назад, готовая к броску. — А вы, здаёца мне, сами не лыком шитыя. Волчата…

— Кто такой? Откуда про нас узнал? — холодно и твердо спросил я.

— Зовуть мене Макар, — всё с тем же невозмутимым спокойствием представился он. — Можате звать мене дедом Макаром, як мяне пачитай усе местные рэбятишки кличуть. А як вас узнал? Да во так вышло…

Он перевёл тяжелый, выцветший взгляд на меня. И вдруг показалось, что весь остальной мир отступили в тень. Он заговорил так, будто мы были на