Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

Пока он собирал нужное, я дописал последние строки в хозяйственную тетрадь. Потом сложил бумаги для хранения в холст, перевязал шнуром и положил на дно ящика. Сверху добавил пару старых счетов, испорченную медную пластину и кусок сломанной пружины. Если когда-нибудь ящик откроют не мои люди, пусть сначала увидят мастерскую рухлядь.

Мы вышли, когда в передней убрали свет. Во дворе было сыро. Я шел по старой дорожке к полигону и думал о комнате, которую завтра приготовят для Элен. Наверное, нужно будет усилить охрану, попросить Толстого.

У третьей мишени Прошка поставил лопату на землю и сразу взялся за дерн. Под моим руководством, он снял верхний слой, уложил травой вниз на старую доску, затем выкопал узкую яму у самого упора. Я низко держал фонарь и полой плаща закрывал свет.

Я опустил ящик сам. Он засыпал землю слоями, притоптал плоской стороной лопаты, вернул дерн и поставил сверху старую доску от щита. Потом отошел на несколько шагов, посмотрел со стороны и переставил доску чуть ближе к мишени.

И все же вырос Ученик. Даже не спрашивал, что в ящике. Он сделал работу так, как мастер делает хорошую посадку камня: точно и аккуратно.

— Возвращайся. И… спасибо тебе, Прохор.

Парень впервые не знал как реагировать. Он судорожно вздохнул.

— Я всегда буду верен тебе, Учитель.

Он взял инструмент и не оглядываясь пошел к мастерским.

Я остался у земляного упора. Кажется, сегодня я окончательно простился с Учеником.

Я посмотрел на доску у мишени, проверил край дерна носком сапога и только после этого отошел.

К дому возвращаться не хотелось. Я сделал все, что мог сделать руками за один вечер: сжег, переписал, спрятал, распорядился.

Михаил Михайлович от этого не становился свободнее ни на шаг.

Я пошел вдоль края полигона, туда, где начинался подлесок. Свет выхватывал мокрую землю, следы от дневных работ, темные обрубки старых стоек. От кострища пахло мокрой золой.

В подлеске было тихо. Я остановился у первых деревьев, поставил фонарь на пень и прислушался. Где-то у конюшни скрипнула дверь, и сразу стихло. Хорошее место.

Я мог закрывать следы вокруг Саламандры, защищать Элен, сохранять Беверлея для Отряда. В этом мире мне часто помогало старое ремесленное упрямство: если не получается прямо, ищи другой угол; если камень не держится, меняй посадку; если металл лопнул, смотри излом.

Со Сперанским так не выходило.

Он был человеком, который раздражал всех. Он мог быть холоден, неудобен, чрезмерно уверен в силе порядка. Но перед войной России нужны именно такие люди. Нужны не только храбрые генералы и богатые князья, нужны те, кто умеет в одной парадигме, в едином деле использовать хлеб, дорогу, налог, приказ, склад и армию.

Я мог придумать новый клапан, мог научить людей стрелять. Мог построить машину, которая летом пойдет быстрее обычной повозки. Но я не мог заставить государство работать. Сперанский хотя бы понимал, где у государства суставы и где его ломает при движении.

Я пытался предупредить, просил действовать осторожно, возможно даже, ему сказали. Возможно, он услышал и не поверил. Возможно, поверил, но уже не мог ничего поделать.

Теперь надо было решить другое: можно ли сделать хоть что-нибудь после того, как Государь уже позволил его удалить из столицы.

Юсупов мог прикрыть деньгами, он мог узнать подробности раньше других. Но просьба за Сперанского от Юсупова станет ухудшением его положения. Князь слишком заметен, и всякая его защита только на руку врагам Сперанского.

Екатерина Павловна могла помочь в моих делах, но Сперанский для нее не был человеком, за которого она пойдет против Романовых. Если я попрошу ее об этом, то испорчу то немногое, что она еще готова сделать.

Я поднял фонарь и пошел дальше, вдоль темной полосы деревьев. Сапог попал в талую воду, холод прошел через кожу. Я выругался про себя и остановился. Хорошо. Хоть что-то было простым: попал в воду, вынь ногу и обойди. В политике лужи не видно до тех пор, пока уже не сидишь по колено.

Оставались Мария Федоровна и Александр.

А ведь Сперанский на балу был в окружении Вдовствующей императрицы. Я тогда отметил это, но теперь я уже не был уверен, что это плюс. Она могла не участвовать в его падении, при этом могла считать его опасным. Могла просто не встать между сыном и теми, кто давно хотел убрать реформатора. Я не знал.

Тогда оставался Государь.

С этой мыслью я встал нахмурившись. Если просить за Сперанского, в конце концов придется идти к Александру или хотя бы искать путь к нему. А ведь это тот человек, который позволил увезти Михаила Михайловича.

Что я скажу? Что Государь ошибся? Что перед войной нельзя выбрасывать человека с головой государственного масштаба? Что старый ювелир из будущего знает цену таким людям лучше, чем весь двор? Внутри себя я мог спорить сколько угодно. Но ведь снаружи я оставался Григорием Пантелеевичем: нужным мастером, человеком Екатерины и Юсупова, владельцем «Саламандры», создателем машин. Полезным, пока приношу пользу, опасным, если полезу туда, где меня не ждут.

Если я промолчу, то сохраню то, что уже держу. Элен будет под моей крышей, Варвара перепишет опасные цепочки, Беверлей получит шанс на службу. Отряд доживет до лета. Если вмешаюсь, могу не вытащить Сперанского и погубить людей, которые доверились мне.

Я вернулся к краю полигона и снова увидел третью мишень. Там, под доской, лежал маленький ящик. Я сумел спрятать листы от чужих глаз, сумел убрать пепел, закрыть дерн, придумать объяснение. Все мои умения работали там, где есть металл, бумага, земля, люди.

С царской волей они не работали.

Я поднял фонарь, посмотрел в сторону дома и не двинулся с места. Впервые за долгое время я спросил себя, что может обычный ювелир, когда решение уже принял Государь.

Глава 14

Я вернулся в дом перед рассветом. У передней поднялся с лавки служивый, хотел позвать лакея, но я жестом его остановил. После полигона хотелось лечь и наконец-то выспаться. Но мысли не давали покоя, казалось, голова будто кишит ими и им точно не до сна.

Я прошел в кабинет, зажег две свечи и сел за стол, хотелось такого мягкого света, не от лампы. Извечный вопрос «что делать?» бесил до зубовного скрежета.

Разложив перед собой чистые листы и ведомости по мастерским, я окинул все это взглядом. Ясно, что нельзя идти с письмом к государю, просить милости. Но и искать посредников