Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

вверенного ему поста. И в этом не было ничего от унизительной опеки Маэльвира. В этом была грубая, простая забота. Он не спрашивал. Не объяснял. Потому что кто-то попытался меня убить. И он, как он сказал, «не справился». Эти слова висели между нами тяжким, невысказанным упреком к самому себе.

— Грем… я… — я попыталась найти слова, благодарность, извинения, что-то, но язык не слушался. Что можно сказать человеку, который стал твоей живой тенью, тюремщиком и защитником в одном лице?

— Молчи, — он прервал меня, но не грубо. Твердо. Как командуют в бою. — Ешь. Набирайся сил.

И я послушалась. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая жизнь в онемевшие от напряжения мышцы. Хлеб оказался свежим, с хрустящей корочкой; фрукты — сладкими. Вкус возвращал меня к реальности, вытаскивая из тумана воспоминаний. Я украдкой поглядывала на Грема. Он не шевелился. Только грудь мерно вздымалась под тканью, да глаза изредка скользили по теням в углах комнаты. Он был не просто телохранителем. Он был стеной. И за этой стеной я могла позволить себе выдохнуть. Я ела безопасную пищу под его неусыпным взглядом. И впервые за долгое время я чувствовала себя не вещью. Я чувствовала себя защищенной. Пусть и такой странной, дикой защитой. Он стоял, как скала. Молчаливый, недвижимый, излучающий такую мощную, спокойную силу, что моя собственная тревога понемногу начала утихать. Он был здесь. И пока он здесь, никто не посмеет ко мне прикоснуться. Я прислушалась — за толстым деревом двери было тихо, но я чувствовала его. Как чувствуют приближение грозы. Как чувствуют тяжелый взгляд из темноты. Он был там. Беззвучный, недвижимый, вечный.

В этой мысли было странное утешение. И странная боль. Потому что я знала — он делал это не только для меня. Он делал это и для него. Для Маэльвира. Чтобы выполнить его приказ. Чтобы доказать ему что-то. Быть может, свою непреклонность. Или свою правоту.

Они оба были частью одной сложной, чудовищной игры, а я — всего лишь пешка, которую они переставляли между собой. Но в данный момент быть пешкой под защитой Грема было куда безопаснее, чем быть королевой, за которой охотится невидимый враг. Когда я закончила, он молча взял поднос, кивнул мне и вышел. Дверь закрылась, но я знала — он не ушел. Он стоит снаружи. Стоит на страже. Его дыхание, его само присутствие было щитом, отгораживающим меня от коварства. Я осталась одна. Но уже не чувствовала себя одинокой.

Я легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Передо мной проплывали образы. Холодные, фиолетовые глаза Маэльвира, полные власти и… чего-то еще, того, что я боялась признать. Горящие янтарные глаза Грема, полные боли. Лед и огонь. Два полюса. Два притяжения. Я ненавидела их обоих. За то, что они втянули меня в это. За то, что они делали со мной. За то, что они делали друг с другом из-за меня. Эта ненависть была единственным оправданием, единственным знаком, что во мне еще осталось что-то человеческое, что-то от той девушки из другого мира.

Но… Но я не могла отрицать правды. Маэльвир, как бы ни был ужасен, видел во мне что-то большее. Что-то, что заставляло его тратить время, силы, его королевское внимание. Он не просто хотел тело. Он хотел мою реакцию. Мою душу. Он хотел разжечь во мне тот самый тлеющий уголек, чтобы я сама сгорела в его пламени. А Грем… Грем предлагал что-то простое. Верность. Преданность. Готовность убить и умереть. Грубую, но честную защиту. Он не требовал моей души. Он охранял ее, как охранял мое тело, не спрашивая, чего она хочет.

А что чувствовал он? Маэльвир. Что остается в том, кто берет с такой всепоглощающей страстью, когда он остается один? Думает ли он обо мне так же, как я о нем? Или я для него — лишь очередная забава, чья ценность исчерпает себя, когда он добьется полного подчинения? Я вспомнила его слова. Его шепот, касающийся моего уха, когда тело уже не слушалось меня. «Ты — моя». Утверждение. Приговор.

Что он чувствует? Грем. Стоя там, в коридоре, слушая тишину моей комнаты. Что творится в его душе, если в ней вообще есть место для таких слабостей, как чувства? Он ел мою еду, пробовал мое питье, чтобы уберечь меня от яда. И все это — по приказу того, кого он называет господином. Или не только по приказу?

И мое предательское сердце, откликалось на обоих. На изощренную страсть одного и на простую преданность другого. Это было безумием. Это было невозможно. Но это было. Я повернулась на бок и прижала к груди подушку, пытаясь заглушить странное, щемящее чувство. Это было смятение. Сильное, всепоглощающее, пугающее. И самое ужасное было в том, что какая-то часть меня не хотела, чтобы оно заканчивалось. Потому что в этом смятении я была жива как никогда. Разорванная между льдом и пламенем, я горела.

Сон пришел неожиданно, утянув меня в беспокойные глубины, где лица менялись местами, руки переплетались, а голоса звучали то холодно, то горячо, не давая ответа на единственный важный вопрос: кто я теперь и кому принадлежу на самом деле.

Глава 31

Маэльвир

Тени в тронном зале были особенно густы сегодня. Они не просто поглощали свет — они впитывали страх. Он висел в воздухе, густой и сладковатый, как запах гниющего цветка. Десятки пар глаз избегали встречаться с моими. Они уже знали. Слухи в Илирите расползаются быстрее умы.

Я сидел на троне, не двигаясь, позволяя тишине давить на них, сжимая их ничтожные сердца в ледяных тисках. Мои пальцы медленно барабанили по подлокотнику из черного обсидиана. Каждый стук отдавался эхом под сводами, словно отсчитывая секунды до приговора.

Наконец я поднял руку. Тишина стала абсолютной.

— Ко мне, — мое слово прозвучало негромко, но прорезало зал, как лезвие.

Из толпы придворных вышла Лира. Она пыталась держать голову высоко, но ее бледность и легкая дрожь в руках выдавали с головой. Ее аура, обычно такая скромная и застенчивая, сейчас была смятенной, испуганной, пропитанной виной. Она остановилась в нескольких шагах от трона и опустилась в низком, почтительном поклоне.

— Властитель, — ее голос дрогнул.

— Встань, — я не стал заставлять ее ждать. — И посмотри на меня.

Она подняла голову. Ее глаза, широко раскрытые от страха, встретились с моими. В них не было ни капли той лживой нежности, что она демонстрировала Эмилии. Был лишь животный ужас.

— Ты знаешь,