Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

Я достал из кармана свою магически лупу, поднеся её близко к треснувшей яшме и присмотрелся: ничего. Ни малейшего намёка на энергетическую вибрацию в материале, на те самые узоры и символы, что были мной вживлены. Метка зачарования «+3 к здоровью», полностью стёрлась, как и метки на звеньях цепочки: не потускнели, не ослабли, а именно стёрлись.

Я сделал выводы и опустил лупу.

— Он сработал, мам, — сказал я тихо. — Ты была ранена? Порезана? Нет. Потому что кулон забрал весь удар на себя, помнишь ту вспышку? Оберег отдал всю свою магию, чтобы защитить тебя. Он сделал то, для чего был создан.

Она кивнула, точно и так это знала, и медленно протянула руку, я положил кулон ей на ладонь. Мама обхватила ажурную оправу пальцами, её большой палец осторожно провёл по трещине на камне, не давя, просто трогая, как будто проверяя, что он всё ещё здесь. Анастасия подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах была странная смесь: огромная благодарность и тихая, глубокая грусть, как будто она прощалась не с вещью, а с живым существом.

— Я хочу оставить его, — сказала она решительно. — Пусть теперь он и не магический, но все равно мне дорог, — её голос прозвучал хрипловато, но чётко. — Потому что ты сделал его для меня. — Она сжала кулон в ладони и прижала к груди.

Я не стал настаивать: не стал говорить, что сделаю новый: лучше, сильнее. Потому что: это не про магическую мощь, это про нечто иное. Этот потухший, треснувший камень в бронзовой оправе теперь сам по себе был артефактом: артефактом памяти и любви. Маме это было нужно, таким, какое оно есть.

Я просто крепко обнял её. Потом отпустил и отошёл. Мама улыбнулась мне, и мы вместе направились к подтягивающейся Ане: готовить завтрак.

Глава 23

Моя слабость

Игру света и тьмы разрывали вязаные тени: мерцающее пламя огарка, дрожащего, как замерзший птенец на столе посреди комнаты, наполовину выжженный, наполовину закопчённый, но всё ещё живой. Помещение было скорее логовищем, нежели кабинетом: низкий потолок, подпираемый массивными закопчёнными балками: пахло затхлой влагой, старым дымом, гнилью и металлом. Грязь покрывала полы толстым слоем утрамбованной, засохшей налетами грязи. У одной стены был штабель пустых бочек и ящиков, у другой стоял грубо сколоченный стол, заваленный перевязанными свитками, картами, бутылями с мутной жидкостью и тем, что напоминало инструменты для пыток (или просто странные орудия быта). На одной стене висел почерневший щит с потрескавшейся кожей, на другой портрет какого-то давно забытого разбойника. Помещение было без окон: единственный источник воздуха и света — это дверь в дальней стене и узкая отдушина под потолком. Здесь, в одном из самых гнилых подвалов района Ржавых Ключей в Аргонисе, размещался штаб банды «Ворона».

В это гнездо вошёл Варфоломей. Он был одет в лохмотья: грязную, пропитанную запахом дешевого табака и пота, холщовую робу с дырами на локтях. На ногах — стоптанные сапоги, на голове — потрёпанный капюшон, который скрывал его лицо. Но под робой угадывалась крепкая, жилистая фигура, а в движениях не было ни капли неуверенности или робости. Это был человек привыкший к своей коже и к своему оружию.

За столом, освещённый желтоватым светом огарка, сидел мужчина. Лидер «Ворона», его звали Корвин. Мужчине было лет под пятьдесят, широкоплечий, с бычьей шеей, и шрамом, пересекающим всё левое веко и спускающимся до самой щеки. Сам глаз под шрамом был мутно-белым, слепым. Правый же глаз, тёмный как уголь, смотрел на мир с холодной, циничной внимательностью. Коротко остриженные волосы были седыми и жёсткими, как проволока. На лице виднелась щетина: серая от многолетней грязи и пота. Он был одет в простую кожаную куртку, под которой виднелась потёртая кольчуга. На столе перед ним лежал тяжёлый, широкий клинок в простых ножнах.

Варфоломей остановился у стола, не снимая капюшона.

— Вестей нет от твоих щенков? — Его голос был низким, хриплым, будто простуженным от вечного нахождения в сырости.

Корвин не поднял головы, продолжая изучать какой-то нерасшифрованный свиток.

— Рано. — ответил он коротко, его голос был грубым и отрывистым, как скрежет камня по камню. — Послал трёх… двух опытных ветеранов нашего нелегкого дела и ещё одного в помощь. Они не подведут. Купец — максимум средней руки. Деревня — дыра, никакой серьезной охраны. Неделя, две — вернутся с информацией или даже с мастером: живым. Не стоит особо волноваться.

— В этот раз, мой хозяин немного волнуется, для него это немного личное, — сказал Варфоломей без всякой любезности. — Он просто попросил уточнить, на всякий пожарный случай, и напомнить, что всегда хорошо платит за результаты.

Корвин наконец поднял свой единственный живой глаз и уставился на Варфоломея: взгляд был тяжёлым, полным скрытой угрозы.

— Я не забываю, кто и сколько мне платит либо должен. — Он откинулся на спинку своего грубого стула, скрипнув кожаным доспехом. — Когда будет что-то — сам пришлю весточку. Тогда и приходи, а сейчас ты лишь мешаешь мне работать.

Его тон не оставлял сомнений: разговор окончен. Варфоломей молча кивнул, развернулся и вышел из подвала, скрывшись в тёмном, вонючем коридоре.

Корвин проводил его взглядом, потом хмыкнул и вернулся к своим бумагам. Его пальцы, толстые и покрытые шрамами, перебирали свитки. Но в глубине его единственного глаза что-то мелькнуло: не тревога, нет — скорее раздражение. Эти избалованные дворяне, вечно торопятся, вечно требуют и вытирают о них ноги. Хотя этот обычно был терпеливее и сноснее остальных. Что как будто не понимают, что настоящее дело требует времени, терпения и тишины. Его люди профессионалы — Игла и Тишина лучшие в своём деле. Крот — нужная тупая сила, не более: плюс, опыта поднаберется, да и тут не будет раздражать хоть какое-то время своим присутствием. Вместе они справятся. И тогда, когда они вернутся с нужными ответами, он выбьет из своего загадочного нанимателя все вплоть до четвертинки медяка. А пока — ждать и следить, чтобы никто не совал нос в его дела.

В подвале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огарка и далёким эхом шагов Варфоломея, удаляющегося в лабиринте Ржавых Ключей.

…

Прошлая ночь в Зорене была долгой и тревожной. Катерина Быстрая провела её в тёмном, продуваемом хлеву у Прокопа, где под надзором трёх ополченцев с топорами и копьями сидели трое пленных: её работа была тихой,