Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

— Мама, отец, отойдите! — заорал я, резко меняя направление и бросаясь к родителям, чтобы оттащить их от эпицентра, куда целилась женщина.

Катерина, не добежав до борова, резко сменила цель, увидев движение невзрачной дамы. Она метнула свой второй кинжал, но не в женщину, а в её руку с пузырьком.

Лезвие ударило точно по цели. Стекло звонко разбилось, и какая-то мутная жидкость брызнула на пол и на рукав мадмуазель. Та вскрикнула, однако не от боли, а от ярости и отпрыгнула назад, отряхивая руку.

Невысокий и жилистый мужчина бросился на Катерину. Его стилет засвистел в воздухе, нацеливаясь на горло. Катерина, оказавшись безоружной (оба кинжала были брошены), рванула в сторону, к печи, где лежали щипцы и кочерга.

Аня юркнула в соседнюю горницу, где висел лук подаренный Тарасом и колчан со стрелами.

Я же, подбежав к родителям, увидел, как здоровяк, немного отдышавшись, поднимается с пола. Его лицо было багровым от злости и унижения, он вытащил короткий, но тяжёлый меч.

— Я тебя, старый хрыч… — зарычал он, направляясь к Степану.

Комната превратилась в тесную боевую арену: в свете одинокой лучины мелькали тени, сталкивались тела, звякал металл. План наёмников, построенный на самоуверенности и недооценке противника, разваливался на глазах. Но бой только начинался, и никто ещё не знал, чем он закончится.

Глава 21

Игла, Крот и Тишина III

Дым от разбитого пузырька зашипел у порога, вытягиваясь на улицу тонкими белыми щупальцами. Воздух в избе стал немного едким, щипал глаза и горло, но основная масса горького тумана уходила наружу, втягиваемая холодным ночным ветерком.

Худощавый мужчина, как и её прозвище, был быстрым и точным. Его стилеты (два узких клинка с тёмными рукоятями) мелькали в дыму, целясь в горло, глаза и суставы. Но Катерина Быстрая оказалась не простым новичком из бронзового уровня, да и вообще не из бронзового уровня.

Щипцы для углей в её левой руке (тяжёлые, с длинными ручками) звенели, отбивая удары стилетов. Она не пыталась парировать каждый укол, лишь отклоняла их, меняя траекторию, заставляя противника тратить силу на прорыв и бесполезные выпады. В правой руке Катерина держала палено — это было тупое, неуклюжее оружие, но в её руках оно стало продолжением руки: короткие, резкие удары в корпус, под рёбра и по рукам, периодически выбивая дыхание и ломая ритм врага.

Худощавый мужчина злился: его лицо, похожее на ласку, исказила гримаса ярости. Он привык к тихим убийствам, к жертвам, которые не успевали понять, что происходит. Здесь же его встречали железом и хладнокровием. Мужчина попытался рвануть вперёд, под прикрытие небольшого дыма, но Катерина предугадала это движение, и палено со свистом опустилось ему на предплечье. Хрустнуло: конечность не сломано, но удар пришёлся точно по нервному узлу. Правая рука стилетного воина на мгновение обмякла, оружие выпал из пальцев, звякнув о пол.

Невзрачная девушка, прижавшись к стене у входа, судорожно глотала содержимое какого-то маленького пузырька. Эликсир подействовал почти мгновенно: её бледное лицо порозовело, дыхание выровнялось. Капли с её раненой руки, куда попал концентрированный источник дыма, явно чуть не произвели на ней свой опасный эффект. Она быстро собралась и выхватила из-за спины короткий, широкий кинжал с серповидным клинком. Её взгляд метнулся через дымную завесу, однако она тут же была вынуждена уклоняться от летящей в ее стороны стрелы.

Аня стояла на коленях за спиной Катерины в полумраке у печи. Лук Тараса — добротный, из гибкого ясеня лежал в её руках, он был тяжелым и неудобным для девочки, но перстни на её пальцах давали не только силу, но и странную, почти звериную уверенность. Она не целилась в центр тела, Аня не хотела кого-то смертельно ранить: её стрелы с тупыми наконечниками для зайцев свистели в дыму и стремились к конечностям незваных гостей, однако не попадали, втыкаясь в бревенчатую стену между мужчиной со стилетами и женщиной с кинжалом. Это был скорее барьер для маневров врага: психологическая преграда. Каждый выстрел заставлял наёмников инстинктивно дёргаться, отвлекаться, терять концентрацию. Это нивелировало их численное преимущество перед авантюристкой, защищавшей их сейчас.

Массивный и тяжёлый мужчина же в данный момент больше походил на разъярённого быка, чем на человека. Его тяжёлый меч (широкий, с толстым обухом) был занесен для удара плашмя. Он летел ко мне, должен был сбить мальчика с ног, отшвырнуть к стене, вырубить или вывести из боя, но не убить и даже не покалечить. Однако я не был тем обычным двенадцатилетним пареньком, каким казался.

Перстень с яшмой на моем пальце горел холодным огнём. «+3 к ловкости» — это не просто цифра, это грамотное смещение центра тяжести, это быстрая скорость реакции и сама скорость. Я не увернулся, я проскользнул, как тень, как струйка воды по стеклу. Меч пролетел в сантиметре от моего плеча и врезался в пол, вырвав ни в чем неповинные щепки.

В тот же миг я был уже сбоку, и мой бронзовый нож «Примула» в руке казался продолжением руки. Он не рубил, не колол с размаха, нож сделал короткое, точное движение — скользящий удар по задней поверхности левой ноги бугая, чуть выше пятки. Лезвие, зачарованное игнорировать защиту, прошло сквозь толстую кожу штанов, кожу самого верзилы, сквозь его мышцы и наткнулось на что-то плотное, упругое (сухожилия).

Здоровяк взревел от боли и шока. Его нога подкосилась, он едва удержал равновесие, опершись на меч. Я оказался у него за спиной: расстояние в полшага. Уязвимая точка между лопаток и основание черепа. «Примула» словно жаждала продолжить путь, ощущая уязвимое положение противника. Но я замешкался.

Гоблин в лесу был монстром, угрозой, почти зверем и не оставил мне выбора. А сейчас передо мной уже человек: живой, дышащий, с лицом, искажённым яростью и болью. Рука с ножом дрогнула: мысль «убить» вновь натолкнулась на глухую стену «не могу».

Этой секунды хватило. Бугай, хрипя, развернулся на здоровой ноге. Его глаза, маленькие и свиноподобные, налились кровью. Он больше не смотрел на меня как на муху: громила смотрел на меня как на добычу, которая оказалась наглой и с острыми зубами. Его ярость не утихла, она сконцентрировалась, стала холодной и цепкой. Он понял, что мальчика нужно не отшвырнуть, а сломать. Но и инструкции в его голове, видимо, всё еще звучали чётко: «щенок нужен живым».

Степан, прикрывая собой Анастасию, сжал кулаки. Его серебряный перстень тяжелел на пальце, наполняя мышцы неестественной силой. Он видел