Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

class="p1">Она молчала долго. И в этом молчании не было ни доверия, ни прощения — только огромная, вымотанная тишина. Она не понимала ничего. Но видела кровь на моём рукаве. И, кажется, кровь эта говорила ей сейчас куда больше, чем все мои сбивчивые оправдания вместе взятые.

Сзади на мокрой дорожке бесшумно возникли две фигуры — Наташа и майор, прикрывавшие тылы.

— Игорь, иди с майором, — негромко, стальным тоном сказала Сазонова. — Он осмотрит рану.

— Ему нужно в больницу, — холодно, с вызовом отрезала Марина, заслоняя меня плечом. В глазах снова мелькнул упрямый, собственнический огонёк — для неё Наташа всё ещё оставалась соперницей на её территории.

— Майор и посмотрит, — спокойно ответила Наташа. — Лучший полевой хирург, два года Афгана за плечами. А мы с тобой, Марина, пока пройдёмся. Поговорим. По-женски.

Она мягко, но непреклонно взяла Марину под локоть и увела в сторону скамейки. Марина оглянулась было — но Наташа уже что-то тихо шептала ей на ухо, уводя дальше в темноту.

Тяжёлая рука майора легла мне на плечо.

— Ну что, прогнозист, добегался? — хмуро усмехнулся он, разворачивая меня к сталинке. — Пошли. Латать тебя будем. И молись, чтобы зашили чисто. Сунемся в больницу с ножевым — заведут протокол, менты начнут копать. А от полковника мы за такое самоуправство потом ни ты, ни я не отбрешемся. Он нас обоих в порошок сотрёт

Наконец-то этот сумасшедший вечер начал затихать.

Рана оказалась пустяковой. Майор, перевязав её, ушёл первым — сухо кивнул мне у дверей. Следом, накинув роскошное пальто, бесшумно выскользнула Наташа, оставив после себя лишь лёгкий шлейф лавандовых духов. Странно: вроде муж и жена, а ушли порознь. Тяжёлая коммунальная дверь захлопнулась, щёлкнул замок, и в квартире повисла звенящая, давящая тишина. Даже Таисия Петровна, деликатно переждав всю бурю, тихонько затворилась в своей комнате в конце коридора.

Мы остались одни.

Марина сидела на краешке стула у окна, съёжившись, крепко обхватив себя за плечи, будто ей было невыносимо холодно. На бледном лице застыла тяжёлая, изматывающая усталость.

Я тихо подошёл сзади, бережно положил ладони ей на плечи, привлёк к себе. Она не отстранилась — но всё тело под тонкой блузкой было натянуто, как струна.

— Нам нужно поговорить, — негромко, но твёрдо сказала она, не оборачиваясь.

— Хорошо, — я наклонился к её уху, едва касаясь губами волос. — Только не здесь.

Отстранился на секунду, поймал её удивлённый взгляд и выразительно покрутил пальцем в воздухе — обвёл потолок, углы, чёрный эбонитовый телефон в прихожей.

Марина всё поняла мгновенно. Тёмные глаза расширились от испуга. Она уставилась в чёрный проём окна, за которым качались голые ветки, и одними губами, беззвучно, спросила: «Ты думаешь… нас слушают?»

Я лишь пожал плечами и криво усмехнулся. В квартире, выделенной Конторой напротив их же ведомственного парка, под боком у тётушки Сазоновой, с личным телефоном на стене? Шёпот тут — единственная безопасная форма правды. С этими ребятами паранойя избыточной не бывает.

Марина сглотнула ком в горле, поправила воротничок и так же тихо прошептала:

— Хорошо. Только недалеко. Мне… мне страшно.

Мы молча накинули куртки и вышли на гулкую лестничную площадку.

На улице окончательно стемнело. Октябрьский вечер дышал уже настоящим, зимним холодом. Мы свернули с освещённого проспекта в глубь парка, на первую же аллею, засыпанную толстым шуршащим ковром прелых листьев. Здесь, под вековыми липами, не было ни фонаря — только тусклые огни далёких окон дрожали в редких лужах.

Я остановился под раскидистой кроной старого дуба, повернул Марину к себе, снова крепко обнял. Ей и вправду было холодно — она беззащитно, сразу уткнулась лицом мне в грудь, спрятала нос под воротник аляски и шумно, прерывисто выдохнула. Я чувствовал, как колотится её сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы.

Здесь нас могли слушать только шорох листьев да ветер в кронах.

— О чём вы говорили с Наташей? — тихо спросил я, поглаживая её по спине.

Марина притихла, вслушиваясь в стук моего сердца. Потом медленно подняла голову. В темноте её лицо казалось совсем бледным, фарфоровым.

— Она сказала, что я должна молчать, — глухо проговорила она. — Что если я хоть слово — маме, подруге, кому угодно — про неё, про этот вечер… у тебя будут огромные неприятности. И у мамы на кафедре. Она говорила так спокойно, Игорь. Ровно. И от этого спокойствия мне стало по-настоящему жутко. — Она сжала пальцами мою куртку. — Она ведь не пугала. Она правда может.

— Может, Маришка, — вздохнул я, убирая прядь с её лица. — С этими людьми шутки плохи. Но ты не бойся. Пока мы играем по их правилам — они нас не тронут. Мы им нужны целыми.

Она молчала, и я чувствовал, как её бьёт мелкая дрожь — и не только от холода.

— Мне страшно, Игорь, — вдруг вырвалось у неё, тихо и отчаянно. — Не за себя. За тебя. Я лежу ночами и думаю — а если завтра тебя снова куда-нибудь заберут? Как тогда, на целый год? Без объяснений, без прощания. Просто увезут — и всё. А я даже спросить никого не смогу, даже искать не имею права. — Голос её дрогнул. — Я только-только тебя нашла. А ты весь… ты весь как на тонком льду. Все эти люди, ножи, парки, кагэбэшники… Я боюсь однажды проснуться, а тебя нет. И никто мне даже не скажет, где ты.

У меня что-то сжалось в груди. Потому что она, сама того не зная, смотрела в самый корень. Я ведь и правда стоял на тонком льду — только лёд был потоньше и потемнее, чем она могла вообразить. Впереди была не просто опасная жизнь. Впереди была целая страна, которая через пять лет треснет и уйдёт под воду вместе со всеми их конторами, парками и ведомственными квартирами. И я один это знал.

— Тише, — я прижал её крепче, зарылся лицом в её волосы, пахнущие холодом и той самой лавандой. — Никуда я не денусь. Слышишь? Я слишком много прошёл, чтобы вот так пропасть. Я живучий, Маришка. Как кошка. Меня уже и ломали, и в интернат прятали, и ножом сегодня — а я тут, с тобой, живой и целый.

— Обещай, — прошептала она, вцепившись в меня. — Обещай, что не исчезнешь молча. Что бы ни было. Даже если увезут