Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

На левом запястье, когда он поднимал бокал, мягко поблёскивали золотые швейцарские часы. Не «Слава», не «Полёт». Настоящие, оттуда. Высший эшелон, сразу видно — из тех, кого не показывают по телевизору, но кто решает больше, чем все, кого показывают.

— Знакомься, Игорь, — негромко сказал Зорин, переворачивая на мангале шампур. Жир капнул на угли, взвилось шипящее облачко ароматного дыма. — Пётр Васильевич. Наш коллега из Москвы. Прилетел, между прочим, специально. Ради тебя. Послушать твои… озарения.

Москвич чуть склонил голову, разглядывая меня с мягкой, почти отеческой полуулыбкой. Я молча кивнул в ответ. Голова была чугунная, плечи ломило от накопившейся за недели усталости, а жрать хотелось так, что желудок сводило судорогой при одном взгляде на исходящее соком мясо.

— Да ты садись, садись, — Наташа мягко, но настойчиво усадила меня за накрытый стол. — На тебе лица нет, Игорь. Совсем себя загнал. Тебе расслабиться надо. На-ка, выпей.

Она протянула широкий хрустальный бокал. На дне густо колыхалась тёмно-янтарная жидкость.

— Хороший армянский, — улыбнулась она. — Марочный, из личных запасов Петра Васильевича. Такого в магазине не купишь.

Я, не раздумывая, махнул приличный глоток. Коньяк и вправду оказался потрясающим — мягкий, обжигающий, с тонким шоколадным послевкусием, растекающимся по нёбу. Через пару минут по вымотанному телу побежала тёплая, тягучая, разморенная волна. Мышцы, месяц стоявшие каменными, стали отпускать. Постоянный, сверлящий шум в голове притих. Хорошо-то как, господи. Впервые за месяц мне стало по-настоящему легко и спокойно.

Мне и в голову не пришло насторожиться.

Мы принялись за еду. Шашлык таял во рту, коньяк тёк по жилам, потрескивал мангал, за тёмными окнами качались чёрные сосны. Пётр Васильевич не торопил. Он ел неспешно, аккуратно, изредка подливал мне в бокал и наблюдал за мной поверх бокала с тем же мягким, доброжелательным вниманием. Как рыбак наблюдает за поплавком, который вот-вот дрогнет.

Наконец он откинулся в плетёном кресле, закурил импортную сигарету — запахло дорогим, чужим табаком — и негромко начал:

— Ну что, Игорь. Илья Игоревич про тебя мне много рассказывал. И, признаться, заинтриговал. Говорит, ты видишь будущее так отчётливо, словно сам там побывал и вернулся. — Он выпустил струйку дыма. — Так расскажи мне, будущему свидетелю. Что ждёт нашу страну? Только давай без этих казённых лозунгов про перестройку и ускорение. Их я и по телевизору наслушаюсь. Начистоту.

И вот тут меня повело.

Не пойми откуда, из самой глубины, поднялась горячая, весёлая, злая волна. Весь этот месяц ада — недосып, вечная гонка, коллоквиумы, зоринское холодное «работай, Пахомов, время дорого», шипенье Таисии Петровны над моим произношением, глупые ссоры с Мариной, звенящая тишина коммуналки, — весь этот копившийся во мне неделями яд вдруг подступил к самому горлу и попросился наружу.

Захотелось не отчёт им написать. Не аккуратную аналитическую записку составить. Захотелось высказать. В лицо. Всё, что я про них думаю. Про их обречённую контору, про их надменную слепоту. Швырнуть им правду в морду и посмотреть, как их перекосит от неё.

Язык развязался сам собой.

— Развалится ваша страна, Пётр Васильевич, — я откинулся на спинку кресла, и голос прозвучал неожиданно твёрдо и звонко в тёплой тишине веранды. — Развалится с треском, вдребезги. Похоронит под обломками всё, во что вы оба сейчас верите. И ждать недолго. Лет через пять. К девяносто первому.

Зорин застыл с шампуром в руке, так и не донеся его до тарелки.

Пётр Васильевич медленно, очень медленно выпустил струю сизого дыма. Ни один мускул не дрогнул на его породистом лице.

— Смело, — обронил он наконец. — И кто же будет виноват в этакой катастрофе? Михаил Сергеевич? Предатели в Политбюро? Извечные происки ЦРУ?

— Вот! — я почти расхохотался, тыча в него пальцем через стол. — Вот она, ваша любимая песня! Заговор, предатели, происки, вражеская агентура! Да никто не виноват, Пётр Васильевич! В том-то весь и цимес, вся ваша беда — виноватых нет. Некого ставить к стенке. Система сгнила сама. Изнутри. Сама себя загнала в яму, из которой уже не выбраться. Дошла до той точки, где без рынка сдохнет с голоду, а с рынком — перестанет быть советской. Вилка. Из неё нет выхода. И никакое ЦРУ тут ни при чём, хоть вам, я знаю, до смерти обидно это слышать. Вас не победили. Вы сами.

— Обоснуй, — резко бросил Зорин, прищурившись. В его голосе прорезалась знакомая холодная сталь. — Или это опять твои хвалёные «вспышки в эфире»? Красивые слова без цифр?

— Обосную, — я подался вперёд, опёрся локтями о дубовый стол. Меня несло, и — чего греха таить — я упивался этим. — Хотите цифры? Будут цифры. Но сперва история. Вы ведь оба прекрасно помните двадцать первый год. НЭП. Страна в дымящихся руинах после Гражданской, крестьяне с вилами идут на продотряды, Тамбов полыхает, Кронштадт восстал. И что делает Ленин? Не дурак ведь был, при всей моей к нему нелюбви. Признаёт: штыком и наганом экономику не поднять. Надо отступить. Разрешить частника. Сжать зубы — и отступить.

— И НЭП спас молодую республику, — негромко вставил Зорин, присаживаясь напротив.

— Спас! — я хлопнул ладонью по столу так, что звякнули рюмки. — Именно спас! Потому что формула была честная и умная. Слушайте внимательно: «пустим немного рынка, чтобы спасти свою власть». Власть — цель, рынок — средство. А теперь ваша сегодняшняя формула, которую вы там, в Москве, судорожно клепаете на коленке? «Пустим немного рынка, чтобы спасти социализм». И знаете, чем это кончится? Оглушительным пшиком. Потому что во второй раз тот же самый фокус у вас не выйдет.

— Почему не выйдет? — Пётр Васильевич подался чуть вперёд, и в его умных глазах загорелся холодный, живой азарт аналитика, почуявшего настоящую мысль. — В чём принципиальная разница, Игорь? И там рынок, и тут рынок.

— А вот в чём разница! — я загнул первый палец. — Почему НЭП сработал? Да потому, что рынок пустили строго в одну дверь. В лавку. Только в экономику. А вот рот людям — на замок. Наглухо. Цензура зверская, ЧК за спиной у каждого, партия — одна и единственная сила. Хочешь — торгуй, шей штаны, открывай трактир, богатей. Но пасть закрой. С властью не спорь, в газете лишнего не тисни, на собрании рта не разевай. Людям дали кошелёк — но напрочь заткнули глотку. И вот на этом хитром балансе система преспокойно удержалась. Кнут