Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

– Мне там нужны свои люди, Аркадий. Надежные. Кровь от крови. Понимаешь? Иначе все, что мы тут с нуля строили, все… – он широко, с какой-то обреченной гордостью обвел рукой горизонт, захватывая и дымящие трубы, и дрожащий от душного марева поселок, и все водохранилище, – рухнет. Твои биологи с их медузами света и тепла в домах не дадут. А мы – дадим. Это наш долг.

И в этот миг молодой Аркадий с убийственной, холодной ясностью понял, что его бунт, его детская, выношенная мечта о море – это не просто юношеский бунт против воли отца. Это самое настоящее предательство. Долга. Семьи. Двадцати тысяч людей в поселке, которые смотрят на ГРЭС с последней, угасающей надеждой. Он не может сказать «нет». Он физически не способен на это. Он может только кивнуть, чувствуя, как с глухим, гулким скрежетом захлопывается не дверь, а целый шлюз, навсегда отделяющий его от другой, возможной, яркой жизни.

– Да, пап… Определился… В МЭИ…

Отец тяжело, будто с огромным усилием, положил свою мозолистую, сильную руку ему на плечо, кивнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушел в дом, к вечно тарахтящему, черному дисковому телефону, чтобы снова обзванивать московские кабинеты, унижаться и просить.

Аркадий остался совсем один. Он медленно, почти ритуально, с ощущением, что хоронит что-то самое важное в себе, оторвал от журнала ту самую страницу с фотографией кораллового рифа, сжал ее в тугой, непослушный комок и бросил вперед, в воду. Побежали круги. Бумажный комок, намокая, нервно дернулся пару раз от клевка любопытной рыбы, и течение от донных родников унесло его под темные от времени доски помоста, словно никогда и не существовало ни этого вырванного листка, ни мечты о далеких морях.

От реальности сцены, за долгие годы тысячи раз прокрученной в памяти, старая, выношенная, знакомая до боли тоска снова жгла его изнутри, как изжога. Но теперь к ней примешивалось новое, взрослое, горькое понимание. Он видел перед собой не тирана, каким считал отца все эти годы, а сломленного гиганта, загнанного в угол историей и готового на все, чтобы спасти то, во что он вложил всю свою жизнь. Он видел его страх и отчаяние.

Машина, следуя заранее заложенному алгоритму и его собственным, вырвавшимся наружу эмоциям, перенесла его дальше по временному коридору, выхватывая из потока лет другие ключевые моменты, которые сформировали ту личность, которой он стал.

…Старая, заставленная вдоль стен стендами с электрическими схемами, лаборатория кафедры электротехники в главном учебном корпусе МЭИ. Октябрь, кажется, 1996 года. Пахнет озоном, пылью и горелой изоляцией. Он, молодой Аркадий, одетый в полосатый свитер, нелепо заправленный в «вареные» левисы, сдает курсовую по теоретическим основам электротехники. Преподаватель – седой, уставший от жизни и от вечно нерадивых студентов доцент, – механически листает его толстую тетрадь, бормочет себе под нос: «Орлов, вы меня разочаровали. Я, конечно, понимаю, что вы, как будущий инженер, пытаетесь найти практическое решение для любой проблемы, но… Но, если бы вы хотя бы чуть-чуть хотели учиться, то проблем бы у вас не было. А так… А так мне просто обидно за будущее энергетики…».

А вечером того же дня – блок в общаге на Синичке, тесная компания одногруппников и друзей детства. Пахнет хмельным «Толстяком», жареной на электроплитке колбасой и едким сигаретным дымом «Кэмела». Девушка с биофака МГУ, подружка его одногруппницы, Катя, заводит оживленный разговор о только что прочитанном «Парфюмере» Патрика Зюскинда, о том, как гениально там описана биохимия запахов, как пахнет страх, любовь и власть. Ее слова летят, как искры, глаза горят настоящим, живым огнем. А он, Аркадий, может говорить лишь о скучных формулах, сопротивлении, КПД и новом немецком оборудовании на их кафедре.

Он видит, как сначала живое любопытство, а потом и искренний интерес медленно гаснут в ее глазах, как наступает легкая, вежливая, но оттого не менее обидная скука. Между ними – пропасть, вырытая его собственным выбором. Он чувствовал себя клоуном, актером, застрявшим в чужой, неинтересной пьесе и забывшим свой настоящий текст. Где-то на периферии памяти мелькает другое лицо – застенчивой, миниатюрной однокурсницы Людмилы, которая тогда приносила на пары свой акварельный альбом и робко предлагала сходить в Третьяковку. И снова – острая, как укол иглой, мысль о Лене. О том, что он так и не ответил на ее последнее, восторженное письмо. И о том, что отец в Москве так и не смог кардинально что-то изменить – ГРЭС все равно медленно, но верно угасала, а он, раздавленный бюрократическим катком, остался тихо и незаметно доживать свой век в одном из тысяч министерских кабинетов.

Его сознание, достигнув пика отчаяния и щемящей жалости к себе, к отцу, ко всем им, на секунду зацепилось еще за одно лицо – круглое, подростковое, с упрямыми глазами. Машка в шестнадцать, в оверсайз футболке с надписью «#на-удаленке», спорящая с ним на кухне о квантовой механике и смысле работы на «умирающем заводе».

– Ты же сам говорил, что будущее – за новыми технологиями, – тогда бросила она, размахивая вилкой. – А сидишь на этом своем «Прогрессе», который никуда не прогрессирует. Ты чего боишься-то, пап?

Он тогда отмахнулся, спрятался за шутку про «старую школу» и коммунальные тарифы. А сейчас, глядя на себя молодого, сидящего в прокуренной комнате общаги, вдруг остро почувствовал: Маша, по сути, была права. И если он все это время жил «не своей» жизнью, то что он ей, собственно, передал?

Эта мысль, вместо того чтобы утешить, только добавила внутреннего жжения. Хотелось одного – выскочить из собственной биографии хоть в каком-то месте, где он не чувствует себя ошибкой.

– Покажи мне! – вспыхнул внутри почти детский, беззвучный крик.

– Покажи мне, как должно было быть!

И машина, послушный инструмент, следуя протоколу, показала ему то, что он так отчаянно хотел увидеть, то, что годами лелеял в самых потаенных уголках своей души.

Мир взорвался цветом, светом и звуком. Его вырвало из серости общаги и перенесло на белоснежную, залитую солнцем палубу современного исследовательского судна где-то в холодных водах Белого моря. Резкий, соленый ветер бил в лицо, крики чаек пронзали воздух. В отражении стекла иллюминатора он увидел себя – другого. Загорелого, уверенного в своих движениях, с сетью мелких морщинок у глаз от смеха и постоянного соленого ветра. На его белом халате красовалась аккуратная бирка: «д.б.н. Аркадий Орлов, Институт океанологии РАН». Он увидел свою диссертацию по популяционной динамике арктических губок, защищенную блестяще и вызвавшую резонанс в научных кругах.