Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

Из планшета, стоящего на столе, доносился веселый голос дочери.

– Пап, ты у нас совсем художником стал! Это ж те «грэсовские» трубы, да? Мне нравится!

– Учусь видеть, Маш, – улыбался он в ответ. – Помнишь, ты говорила, что я застрял на своем заводе и ничего вокруг не замечаю? Похоже, ты была права. Это целая наука – видеть. Сложнее, чем расчет трехфазной цепи.

Разговор с дочерью оборвался – у нее на факультете началась лекция. Аркадий какое-то время сидел, щурясь на закат. Затем отложил кисть и взял в руки свой этюд. Краска уже высохла. Он вошел в дом, прошел в гостиную.

Петр Николаевич дремал в своем любимом кресле у окна, из которого были видны те самые трубы. После смерти жены он все время проводил на даче – тишина и покой ему были нужнее городской суеты. Отец сильно постарел, ссутулился, но в его молчаливой фигуре все еще угадывалась былая мощь.

Аркадий подошел и поставил мольберт с рисунком рядом с креслом.

– Пап.

Старик медленно открыл глаза.

– А?

– Вот… – Аркадий показал на этюд. – Пытался изобразить.

Петр Николаевич достал очки, надел их. Долго и молча разглядывал кривые линии, неудачно смешанные краски, но все же – попытку. Попытку передать чувство. То самое, что он когда-то пытался вложить в сына в шумящем машинном зале котло-турбинного цеха.

– Красиво, – наконец сказал отец. Его палец, шершавый и твердый, медленно провел по нарисованной трубе, будто ощупывая знакомое оборудование. – Сильно. Монументально.

Он снял очки, и Аркадий увидел, что на глазах у старика блеснули слезы. Он не вытер их, позволив скатиться по щекам.

– Похоже, – добавил отец, и голос его дрогнул, став вдруг тихим и каким-то беззащитным. – Очень… похоже.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

И тогда Аркадий понял. Эти два слова и молчание после них значили для него больше, чем все похвалы и дипломы за все прожитые годы. Это было не «одобрение начальства», не формальная отцовская похвала. Это было признание равного. Нет, больше – признание сына, который превзошел отца не в должности, а в чем-то гораздо более важном. В праве на свою боль, на свои ошибки и на свой путь. Путь, который отец наконец увидел и принял. Не своего преемника, а другого человека. И в этом было его окончательное, безоговорочное благословение.

Ощущение было похоже на выздоровление после долгой болезни: тело еще слабое, но ты уже знаешь, что будешь жить. Пока – жить. И все – работа, планы, разговоры с дочерью и отцом, отношения с женой – все это теперь виделось не тяжелой ношей, а полем для действия. Первым шагом стал этот разговор с отцом. И он, кажется, удался.

«Ну вот и славно», – подумал Аркадий.

Он вышел на веранду, посмотрел на жену, склонившуюся над своим, куда более умелым этюдом, на желтый, повернутый к солнцу последний припозднившийся подсолнух у крыльца и на величественные, мирно дымящие родные трубы на том берегу.

И понял, что круг не замкнулся. Он и не должен был замыкаться. Счастье – это не точка прибытия в выдуманном будущем или возврата к утерянному прошлому. Это качество самого пути. Умение раз за разом находить красоту и смысл и в безупречной линии станочного механизма, и в прихотливом изгибе птичьего крыла, и в исполинской мощи титана индустрии, и в скромной, но честной прелести человеческого труда.

Время текло вокруг него, сплетая прошлое, настоящее и будущее в единый, цельный, прекрасный и бесконечно сложный узор. Здесь и сейчас. И это осознание было самым главным открытием его жизни. Гораздо более важным, чем любое путешествие во времени.

Мара Гааг

Мой друг Федор Михайлович и другие космонавты

Апрельское солнце скреблось в оконную раму, но поляризационное стекло всю весну не пропускало. Только рассеянный свет, без бликов и тепла. Надя вскинула в этот свет руку, расставила широко пальцы, прищурилась и замерла.

– Позагорать решили, Наденька? – ожил андроид в кресле и скрипуче крякнул, имитируя смешок. – Или великую идею высматриваете? Я тоже, знаете, любил у окна стоять. Все думал – вот сейчас что-то случится. Чудо какое-нибудь. Или катастрофа. Лишь бы не эта проклятая обыденность. А чудо, Надежда, оно не с неба падает. Оно из-под пера выползает. В вашем случае корявенькое, конечно, но зато свое.

– Злобный вы тип, Федор Михалыч, – отозвалась Надя. Вернула пальцы на клавиатуру и уставилась в экран ноутбука. – Вы не помощник, а надсмотрщик, вот вы кто.

– Разве? – охотно отозвался андроид. – Самые страшные люди – это не злые. Самые страшные – это равнодушные. А я к вам неравнодушен. Хотите, буду молчать. Только тогда кто бороться за вас будет? За ваш текст. За ту самую звезду, которую вы в небе выглядываете, а она внутри вас сидит. Вы ведь сами ее не выпустите, коли замолчу.

– Злобный и ядовитый, – повторила Надя. – Травите меня своей опекой. Как радиация.

«Радиация, точно. Надо добавить в историю что-то про солнечную радиацию для достоверности. Скажем, трещина в обшивке корабля – и вот отважному капитану придется с риском для жизни выйти в открытый космос, чтобы заделать. Но, по идее, чинить обшивку должны дроны. Тогда надо вывести их из строя. Может, это саботаж. Кто-то из команды саботирует полет и ломает дроны. А зачем? По личным причинам или вообще по политическим? Надо список персонажей пересмотреть… или заново переписать. А то зацепиться не за что».

Надя вздохнула и сказала вслух:

– Пойду чаю сделаю.

– Чай – это хорошо, – снова подал голос Федор Михайлович. – Чай – это русская тоска в жидком виде. А без тоски никакого надрыва в рассказе не выйдет.

Андроида Наде презентовали в прошлом году в качестве приза, прилагающегося к литературной премии. Искусственный интеллект с имитацией исторической личности – новая разработка завода робототехники в тандеме с ЦГИА. Тестовые экземпляры всего у десятка человек в Петербурге, включая Надю – повод для гордости. И поначалу вести долгие беседы о литературе с Достоевским на кухне ей нравилось. Но потом ASI андроида осознал, что хозяйка писательница, и решил, что душеспасительных разговоров недостаточно. Стал наставничать. Надя даже подумывала сбросить его к заводским настройкам, чтобы обнулить это саморазвитие, но уважение к личности русского классика, пусть и ненастоящего, не позволяло. Так и терпела.

Когда чайный пакетик превратил воду в чернила, Надя хлебнула и приготовилась придумывать саботажника. Не придумывался. В голову лезли только