КОМСОМОЛ-4 - Ольга Войлошникова

— Офицеры ещё не все ушли, — негромко проговорила она, идя впереди, — и они могут рассердиться, если увидят, что я делюсь едой со служителем церкви. Вы же знаете, вам запрещено помогать.

Вот так, значит? Интересно-интересно…

В это время над головами у нас затопало, и привычный к командованию голос рявкнул:

— Кухарка!!!

— Подождите здесь! — испуганно шепнула бабушка и побежала к дверям.

Это её теперь зовут вот так? Кухарка?..

Дверь под лестницу осталась приоткрытой, и я совершенно отчётливо слышал дальнейший диалог:

— Слушаю, сударь.

— Вернусь поздно и с друзьями. Получи на складе хорошей ветчины и сыра для застолья, вот тебе записка.

— Хорошо, сударь.

Не утруждая себя прощаниями, офицер (франк из Парижа, судя по выговору) хлопнул дверью и наступила тишина. Бабушка Вильгельмина вернулась в коридор для слуг, пряча записку в карман фартука.

— И сколько офицеров у вас на постое? — спросил я её, справившись с голосом.

Тут она резко вскинула голову, взглянула наконец мне в лицо и чуть не упала.

— Тише-тише, — подхватил я её под руку, — мне нужно знать, что тут у вас происходит. Пойдёмте, вы сварите кофе и всё мне расскажете.

* * *

— Кофе! — горько усмехнулась бабушка Вильгельмина, поставив на огонь чайник. — Кофе теперь только для господ. Хорошо, что в Сибири я пристрастилась к чаю, и у меня была с собой большая банка. Теперь тянем как можем. Никто из этих чай не пьёт. Их у нас живёт пятеро, и каждый со своей придурью.

— Вы не успели на эвакуационный борт?

— Ты не представляешь, что творилось в небе, Аркаша! Эти маленькие железные штучки…

— Самолёты?

— Да. Их были целые тучи. Мы ждали очереди на посадку в воздушном порту. Но когда на наших глазах было сбито четыре дирижабля подряд… Они взрывались и горели! — она скорбно покачала головой. — А тех несчастных, кто смог выжить при падении, преследовали и расстреливали с воздуха… Генрих сказал, что мы не можем рисковать детьми.

— А кто с вами?.. — я не мог заставить себя произнести слово «был».

— Все четверо. Филипп, Леони, Мориц и Вильгельмина, конечно. И трое детей Тересы, мы хотели забрать их тоже, потому что… До нас дошли страшные слухи, что детей изымают из семей и куда-то увозят безвозвратно… — она заплакала, утираясь маленьким платочком: — Лучше бы они в этом году приехали к нам!.. Зачем… Зачем…

Сердце у меня оборвалось.

— Что случилось с Вильгельминой? Где она? И где младшие⁈

— Спокойно, — сказала Хотару, мягко проявляясь из невидимости и беря бабушку Вильгельмину за руку. — Сейчас вы должны нам рассказать всё спокойно и по порядку. И мы решим, чем в этой ситуации можно помочь.

* * *

Две недели назад

Они вернулись домой из воздушного порта, когда части Коалиции уже входили в город. Военные машины с выпрыгивающими из них солдатами следовали за ними буквально по пятам.

Дедушка Генрих едва успел увести младших детей через кухню — братьев и сестру Ангелины и младших детей Тересы. Все знали, что будет обыск. Единственная надежда осталась — спрятать их в погребе, в выдвижных ящиках для картошки.

Горничные, наверное, убежали по домам, и с тех пор их больше никто не видел. А дворецкий Петер остался. Он ведь давно овдовел, а дети у него живут в Вене, ему и некуда было уходить. Он как раз и открыл дверь, когда в дом начали ломиться, угрожая закидать всех гранатами.

Их было пятеро — офицер и четверо солдат. Первое, что они сделали — спросили у Петера: сколько ему лет? Тот ответил, что шестьдесят пять, и тогда офицер сказал:

— В расход.

И дворецкого вывели и расстреляли прямо у парадного крыльца.

Поэтому, когда офицер спросил у замершей на лестнице госпожи Вильгельмины:

— А тебе сколько лет? — она не моргнув глазом ответила:

— Пятьдесят три.

— Сойдёшь за кухарку! — распорядился офицер.

Так госпожа Вильгельмина в одну секунду сделалась прислугой в собственном особняке. Офицер кричал. Он требовал, чтобы все выметались из своих комнат и собрались внизу, в прихожей. Быстро-быстро!

Они столпились у входа.

— Дети в доме есть? Отвечать правду⁈ — потребовал франк.

Понимая, что ничем хорошим этот вопрос не закончится, бабушка сразу ответила:

— Нет.

И другие родственники хором подтвердили за ней. А младшая Вильгельмина, которая вместе со своей двоюродной сестрой Магдаленой оказалась среди взрослых, сказала:

— Мы самые младшие в этой семье.

Она всегда была смелой, маленькая Вилли.

А бабушка едва не упала в обморок, когда услышала:

— Такие хорошенькие девицы. Жаль, что за связь со скотом полагается расстрел.

После этой фразы повисла мёртвая тишина. И тут бабушка поняла, что дед прячет малышей — звук тяжёлых выдвижных ящиков из-под пола ни с чем не спутаешь…

...

Бабушка Вильгельмина сняла с огня закипевший чайник, забыв, что хотела с ним делать.

— Я начала говорить. Спрашивать какую-то глупость. Что-то вроде: «Господин офицер, скажите, до которого часа теперь можно будет выходить из дома?» И ещё всякую чушь. Мне сразу велели заткнуться. Тогда Тереса начала кашлять, чтобы заглушить звуки из подвала, и вслед за ней Леони тоже. Офицер велел им прекратить и начал страшно ругаться, но они не останавливались. И тогда он сказал: «Эти больные, увести!» Но Тереса начала рваться из рук солдат и кричать. Она хотела, чтоб дети успели спрятаться, и специально устраивала шум… Её тоже расстреляли у ворот дома, а тело бросили в проезжающий грузовик. В открытые двери было видно, что он уже доверху полон. А Леони увезли в сером фургоне с чёрным крестом, никто не знает куда.

— И вам поверили на слово? Насчёт детей? — Хотару забрала у бабушки Вильгельмины кипяток, достала из своего хранилища пузатый заварник, расписанный хризантемами, коробочку с чаем и сама заварила его.

— Нет. Они перерыли весь дом и даже подвал. Но дед успел спрятать ребятишек в ларе для картошки, а сам сидел за вешалкой в крошечной кладовке для уличной уборки, засунув ноги в старые сапоги Петера, упокой Господь его душу, и накрывшись полой его плаща. Теперь днём, когда все офицеры уходят, я отодвигаю большую корзину с луковой шелухой, которой я перегородила входную дверь в