Чужое лицо - Михаил Тут

Хозяин усмехнулся.

— Конечно. Все так говорят.

— Я не все.

— А кто?

— Тот, кто знает, что нужно менять.

— Мне весной пахать нечем будет, — сказал он.

Я сжал зубы.

— Поборы должны быть известны заранее. Не так, что сегодня один взял мешок, завтра другой курицу, послезавтра третий сено.

— Мне весной пахать нечем будет.

— Если у двора одна лошадь, её нельзя просто забрать без возмещения. Должен быть княжеский запас. Зерно, скот, железо. Чтобы двор не падал из-за одной беды.

— А сейчас кто возместит?

Я посмотрел на монеты.

— Я.

— Сейчас?

— Потом.

Он криво улыбнулся.

— Потом дети не едят.

Я замолчал.

В избе потрескивала печь. Радим смотрел то на меня, то на отца. Лада стояла у стола, сжимая край передника так сильно, что пальцы побелели.

Я всё же сказал:

— Детей надо учить счёту. Хоть одного-двух на деревню. Чтобы люди понимали, где их обманывают. Лекари должны быть не только у бояр. Дороги надо держать. Мосты. Зимники. Сборщиков — под княжью руку, а не чтобы каждый сам себе волк.

Твердята слушал внимательно. Не потому что верил. Потому что хотел понять, не сошёл ли я с ума.

— Красиво говоришь, — сказал он наконец.

— Это не красота.

— А что?

— Порядок.

Он посмотрел на пустой кошель в моей руке.

— Вот порядок. Ты сейчас берёшь мою кобылу. Весной мне пахать нечем. Сосед даст? Не даст, у него свой двор. Боярин даст? Даст, если пойду к нему в батраки. Или землю заберёт. Или сына возьмёт. Если кобыла уйдёт, я за год не поднимусь. Может, за два. А если не поднимусь — дети будут есть кору и мерзлую репу. Вот это я понимаю. А что ты устроишь, когда сядешь на стол, — это в Мерове будет. Если будет. А хлев пустой будет здесь.

Я опустил взгляд.

На столе лежала половина мелкого кошеля. Денег не хватало даже на четверть лошади. Не хватало ни на весну, ни на новую жизнь, ни на мои слова.

— Я оставлю больше, — сказал я.

Твердята сразу понял.

— Себе ничего не оставишь?

Я не ответил.

Он усмехнулся.

— И до Мерова дойдёшь с добрым словом?

Я сжал кошель в руке.

Деньги нужны были мне. На еду, на ночлег, на подкуп, на новую одежду, на всё, что могло понадобиться человеку без людей и без имени. Но его кобыла стоила дороже.

Я добавил ещё несколько монет к тем, что лежали на столе.

Оставил себе меньше половины.

Твердята смотрел.

— Всё равно мало.

— Знаю.

— И всё равно берёшь.

— Да.

Он кивнул.

— Вот теперь я тебе верю, княжич. Не потому что имя сказал. Потому что врёшь меньше других.

Я не знал, благодарить его за это или ударить.

Радим вдруг шагнул вперёд.

— Возьми меня.

Все повернулись к нему.

Лада побелела.

— Радим!

— Молчи! — Он смотрел на меня. — Возьми. Я с лошадью пойду. Я её знаю. Она чужих плохо слушает. Я доведу. Потом, когда тебе не нужна будет, назад приведу.

— Нет, — сказал я.

— Я тихо буду. Я дорогу знаю. Я в лесу умею.

— Нет.

— Ты же вернёшь. Сам сказал.

— Верну.

— Так я и верну. Чтобы ты не соврал.

Твердята резко схватил его за плечо.

— Замолчи.

Радим вырвался.

— Нет! Он уйдёт, и всё. А так я с ним пойду. Если он княжич, меня не тронут. Если вор — я сбегу.

— Тебя повесят вместе со мной, — сказал я.

Он замолчал.

— Не сразу, может быть. Сначала спросят, кто дал коня. Потом спросят, куда ехал. Потом решат, что ты помогал. Им не нужно будет разбираться, сам ты пошёл или я тебя взял.

Радим сжал кулаки.

— Я не боюсь.

Я посмотрел на него и увидел Нечая у петли, босого, в одной рубахе. Тоже не боялся. Или говорил, что не боится.

— Это не важно.

— Возьми.

— Нет.

— Да кто ты такой, чтобы решать?

— Тот, из-за кого ты умрёшь, если пойдёшь.

Радим отступил, будто я ударил его.

Лада схватила его за плечи и прижала к себе. Он не вырывался. Только смотрел на меня.

— Ненавижу, — сказал он.

Я кивнул.

— Правильно.

Связывать их пришлось во дворе.

Твердяту — крепко. Радима — тоже. Мальчишка уже не плакал и не дёргался. Он дал связать руки, но смотрел так, что лучше бы снова кричал.

Ладе я связал руки слабее. Старуху не тронул.

Твердята заметил.

— Почему её нет?

— Потому что кто-то должен развязать вас, когда я уйду.

— Благодетель.

Я затянул последний узел.

— Нет.

Кобылу вывести оказалось проще, чем оседлать.

Я видел, как Нечай возился с конями: где подтянуть, где поправить, как не перекрутить ремень. Видел много раз. Сам не делал ни разу. Пока кобыла стояла у хлева, мне казалось, что всё понятно. Когда я взялся за старую сбрую, оказалось, что ремни живут своей жизнью.

Я положил попону неровно. Седло съехало. Я подтянул один ремень, другой оказался не там. Кобыла недовольно переступила, мотнула головой и попыталась повернуться к хлеву.

— Не так! — не выдержал Твердята.

Я посмотрел на него.

Он сидел связанный у стены избы и злился так, будто я не грабил его, а портил хорошую работу.

— Подпругу под брюхо, дурья голова. Не по ребру. Натрёшь — она через версту встанет.

Радим тоже не выдержал:

— Попона складкой легла. Ты ей спину собьёшь.

— Молчать, — сказал я.

— Сам молчи! — выкрикнул мальчишка. — Коня украсть можешь, а седлать не умеешь!

Лада резко сказала:

— Радим!

— А что? Он её угробит!

Я стиснул зубы, снял седло, поправил попону и начал заново.

— Левее, — буркнул Твердята.

Я поправил.

— Не так резко тяни. Она не виновата, что тебе руки не туда вставлены.

Я медленно выдохнул.

— Ещё слово — и оставлю вас связанными до ночи.

— Оставь, — сказал он. — Только кобылу не калечь.

Я всё-таки сделал, как он говорил. Радим подсказывал зло и точно. Лада молчала, но когда я потянул не тот ремень, она отвернулась с таким видом, что я сам понял: опять неправильно.

Наконец