Чужое лицо - Михаил Тут

Я всё ещё стоял, прижавшись плечом к стволу, когда заметил, что склон передо мной не совсем склон.

Под снегом и мхом темнела низкая крыша. Избушка почти ушла в землю: маленькая дверь, узкое чёрное оконце, связки сухих трав под навесом. У косяка висела птичья кость на красной нитке.

Дыма не было, но тропинка к двери была притоптана.

Кобыла перестала фыркать.

Леонтий появился у меня за плечом.

— Это Горыня?

— Нет.

Я смотрел на избушку и прислушивался.

— До Горыни ещё дня два, если не собьюсь.

— Тогда кто здесь живёт?

— Сейчас узнаем.

На дороге окончательно стихли голоса.

В лесу снова стало тихо.

Я привязал кобылу к ели, поправил сулицу в руке и пошёл к двери. Ноги ступали осторожно, но снег всё равно хрустел слишком громко.

Избушка молчала.

Я постоял, прислушиваясь, потом поднял руку и толкнул дверь.

Глава 11 Леший

Дверь подалась не сразу.

Я толкнул сильнее. Снег у порога хрустнул, дерево скрипнуло, и узкая щель впустила в лицо запах сырой земли, старого дыма и кислых трав.

Внутри было темно. Низкий потолок, чёрная печь, связки корней под балкой, шкуры на полу. У стены висели сухие грибы, пучки серой травы, птичьи лапки, косточки на нитках. В углу стоял покосившийся стол. На нём — глиняная миска, нож с костяной рукоятью и горсть каких-то чёрных семян.

Я вошёл боком, чтобы не задеть дверной косяк шлемом, и держал сулицу перед собой.

Леонтий остался у порога.

— Есть кто? — спросил я.

Ответа не было.

Кобыла снаружи тихо фыркнула. Где-то далеко, со стороны дороги, ещё слышались голоса разъезда. Они уходили, но недостаточно быстро.

Я сделал шаг внутрь.

Пол под ногой был не дощатый, а земляной, утоптанный до твёрдости. В углах лежал мох. В печи не горело, но зола была не старая. Значит, кто-то здесь жил. Или приходил недавно.

Я повернул сулицу к печи.

Из кучи шкур за столом раздался голос:

— Железом в дом лешего тычешь? Смелый. Или дурной.

Я резко развернулся.

Куча шкур вскочила.

Из неё вылез дед. Маленький, лохматый, в рваной шубе мехом наружу, с бородой клочьями и глазами, которые в темноте казались почти жёлтыми. На шее у него висели корешки, косточки, маленький засохший черепок то ли птицы, то ли белки. На голове — старая меховая шапка с пришитыми еловыми ветками.

Он подпрыгнул на месте, щёлкнул зубами, взмахнул руками и вдруг завыл тонко, по-собачьи:

— У-у-у-у! Леший я! Хозяин корней! Сторож троп! Дед сучковый! Князь мха, комаров и мокрых порток!

Я молчал.

Дед подпрыгнул ещё раз, ударил пяткой об пол, покрутился, будто хотел показать хвост, которого не было, и ткнул в меня грязным пальцем.

— А ты кто такой, железный? Вошёл, не спросил. Дверь толкнул, снег внёс, воздух испортил.

— Мне надо переждать разъезд.

— Всем надо! — Дед развёл руками. — Одному переждать разъезд, другому жену, третьему смерть. А лешему потом полы мети.

Леонтий тихо сказал:

— Он не леший.

Дед застыл.

Не постепенно. Сразу.

Голова его повернулась к Леонтию. Не ко мне. Именно туда, где стоял Леонтий, хотя тот ему не открывался.

— Не леший? — спросил дед обычным голосом.

Леонтий не ответил.

Дед наклонился вперёд, прищурился, потом растянул рот в улыбке.

— Обычный, да? Живой, да? Человечек в шкурке?

Леонтий сказал:

— Я чувствую в тебе человека.

— А я в тебе — покойника, грек.

В избушке стало тихо.

Я крепче сжал сулицу.

— Ты его видишь?

Дед снова заскакал. Запрыгал по избе мелкими шагами, ударил себя ладонями по бокам, завыл:

— Леший всё видит! Лешему мыши доносят! Вороны шепчут! Корни пятки щекочут! Мёртвый в дверь вошёл — пол холодный стал!

Потом остановился и уже спокойно добавил:

— А этот холодный. От него травы киснут.

Леонтий смотрел на него жёстко.

— Ты связался с тёмным.

— А ты со светлым связался и всё равно мёртвый, — сказал дед.

Я шагнул между ними.

— Хватит.

Дед сразу перевёл взгляд на меня. Подпрыгнул, присел, понюхал воздух.

— Хватит, говорит. Княжье слово любит коротко резать.

— Я не князь.

— Пока.

Он подошёл ближе.

Я поднял сулицу.

Дед остановился, но не испугался. Он обошёл меня кругом, хромая и пританцовывая. То наклонялся к полу, то тянул носом воздух, то вдруг подвывал, будто слышал что-то в стенах.

— Железо велесово, — сказал он. — Не подарили. Снял. С боя снял. Тут рубили, тут били, тут конь потащил. Плащ чужой. Меч чужой. Шлем чужой. Лук чужой, а стрел нет.

— Наблюдательный.

— Леший не наблюдает. Леший нюхает.

Он схватил край моего плаща двумя пальцами, поморщился.

— Кровь. Твоя. Чужая. Стражная. Стариковская. Мальчишья не на плаще, мальчишья тут.

Он резко ткнул пальцем мне в грудь.

Не в клыки.

Ниже.

Туда, где под рубахой и кольчугой сидела метка Числобога.

Знак кольнул болью, будто тоже узнал палец.

Я ударил деда по руке и оттолкнул.

— Не трогай.

Дед отскочил, радостно зашипел:

— Считальщик сердится! Часовщик зубами щёлкает! Тик-так, тик-так, кому жить, кому в ямку!

Леонтий сказал:

— Он видит знак.

— Я понял.

Дед снова зашёл сбоку.

— Кобыла краденая.

Я молчал.

— Хорошая кобылка. Тёплая. Рабочая. Не твоя.

— Уже неважно.

— Всё важное так начинается.

Он вдруг наклонился к моей груди, где под одеждой лежали четыре клыка. Не тронул, только втянул воздух.

Лицо у него стало другим.

На миг пропало кривлянье.

— Зубы зовут, — сказал он тихо. — Не медвежьи. Нет. Мальчишечьи. Мужичьи. Четыре зуба, а голосов три. Один маленький громче всех.

Я ничего не сказал.

Дед поднял глаза.

— Мести хотят.

— Они мертвы.

— Мёртвые много чего хотят. Просто сказать не умеют.

Леонтий резко произнёс:

— Не смей.

Дед посмотрел на него и снова оскалился.

— Покойник защищает мёртвых от лешего? Хорошо. Весело.

Снаружи донёсся далёкий лай.

Я повернулся к двери.

Лай повторился. Ближе.

Потом мужской голос, глухо, через деревья:

— След тут был!

Другой ответил что-то неразборчивое.

Кобыла тревожно фыркнула.

Дед перестал улыбаться.

— Нашли хвост.

Я подошёл к двери.

— Они найдут кобылу.

— Найдут.

— Значит, мне надо уходить.

Дед схватил меня за край плаща. Пальцы у него были сухие, но сильные.

— Пойдёшь — приведёшь их сюда. Сядешь — может, мимо пройдут.

—