Чужое лицо - Михаил Тут

— Леший спрячет, если лешему заплатят.

Я достал из мешка хлеб и кусок сала.

Дед понюхал, взял хлеб, сунул за пазуху.

— Это за порог.

Я вытащил кошель.

Дед отшатнулся так резко, что ударился спиной о стол. Миска подпрыгнула, семена рассыпались по доске.

— Убери!

— Серебро.

— Убери белую гниль! Убери лунную падаль!

Я убрал кошель.

Дед тяжело дышал. На миг он выглядел не смешным и не страшным, а просто старым. Очень старым.

— Что тебе надо? — спросил я.

Он сразу выпрямился.

— Когда сядешь в Мерове, признаешь меня лешим.

Я моргнул.

— Что?

— Княжьим словом. При людях. При боярах. При писцах, если они у вас есть. Скажешь: вот он, леший настоящий, лесной хозяин. И лес мне подаришь.

— Какой лес?

Дед ткнул пальцем в пол.

— Этот. От кривой берёзы до гнилого болота. От волчьей ямы до ручья с красным камнем. От трёх сосен до старого камня, который ночью шепчет.

— Лес не мой.

— Будет твой. Князья любят говорить “моё”. Леший слышал.

Снаружи снова залаяла собака. Уже ближе. Кобыла мотнула головой, узда звякнула о ветку.

Леонтий сказал:

— Всеволод, не давай таких слов.

— Сейчас не время.

— Такие слова потом возвращаются.

— Пусть доживут сначала.

Дед прищурился.

— Не “потом посмотрим”. Не “разберёмся”. Скажи ровно.

Я посмотрел на него.

Грязный, лохматый, воняющий травами и дымом псих требовал у меня лес, которого у меня не было, и звание, которого не существовало.

А снаружи люди Боряты искали раненого самозванца.

— Если сяду на стол в Мерове, — сказал я, — признаю тебя лешим и отдам этот лес под твою руку.

Дед замер.

Потом медленно повернулся к стенам.

— Слышали?

В углу что-то шевельнулось. Может, мышь. Может, упал сухой корень.

— Слышали, — прошептал дед. — Князь сказал.

— Я сказал “если”.

— Леший слышал “когда”.

Он метнулся к задней стене, отдёрнул шкуру, и я увидел маленький лаз, почти у пола. Взрослый человек туда бы не пролез. Дед пролез.

Снаружи он сразу начал выть.

Не громко. Глухо, протяжно, будто ветер застрял в трубе. Потом застучал палкой по дереву. Потом что-то посыпалось на крышу: зола или сухая земля. Запах в избушке изменился. Стало пахнуть болотом, кровью и мокрой шерстью.

Леонтий стоял неподвижно.

— Это не волхв, — сказал он.

— Вижу.

— Чёрное колдовство.

— Тоже вижу.

— И безумие.

— Это особенно.

За стеной голоса стали ближе.

— Тут! — сказал кто-то. — Собака сюда тянула!

Потом собака взвизгнула.

Не от удара. От страха.

Дед завыл резче. В стену ударила ветка. С крыши посыпался снег. Кобыла снаружи затихла.

— Да нет тут ничего! — крикнул другой голос. — Вон след к низине ушёл!

— Как ушёл? Я же видел...

— Сам смотри!

Собака залаяла в стороне. Потом ещё дальше. Люди зашумели, выругались. Один сказал:

— Проклятый лес.

Другой:

— Болото там. Не пойду я ночью.

Голоса начали удаляться.

Дед вернулся через лаз, весь в снегу, с тёмными пятнами на рукавах. Он тяжело дышал, но улыбался.

— Лес зевнул. Люди мимо пошли.

— Ты их отвёл к болоту?

— Леший никого не ведёт. Люди сами ходят не туда.

Леонтий сказал:

— Ты дал им ложный след.

Дед поклонился так низко, что борода почти коснулась пола.

— Покойник похвалил.

— Я не хвалил.

— Всё равно приятно.

Я подошёл к двери и прислушался. Голоса уходили. Кобыла больше не фыркала. Только ветер шевелил еловые лапы.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Дед резко зажал уши ладонями.

— Не зови!

— Мне нужно как-то обращаться.

— Леший.

— Имя.

— Леший!

— Человеческое имя.

Дед зашипел.

— Человеческие имена людей держат. За имя зовут. За имя ищут. За имя хоронят. Леший имя скинул. Как кожу. Как старую рубаху. Как вошь с бороды.

— Хорошо. Леший.

Он сразу успокоился.

— Умный княжич. Жить будет. Может быть.

— Я не княжич.

Дед хихикнул:

— И леший не леший. Все сегодня скромные.

Я хотел выйти за кобылой и уйти сразу, пока разъезд далеко. Но когда шагнул к двери, пол под ногами качнулся. Я ухватился за косяк.

Бок ударил болью. Бедро ослабло. В глазах стало темно.

Дед оказался рядом быстро, почти без звука.

— Не дойдёшь.

— Дойду.

— До первой канавы.

— Мне надо к Горыне.

— Горыня далеко. Два дня, если ноги не потеряешь. Три, если по-человечески пойдёшь. Никогда, если сейчас упадёшь.

Я оттолкнулся от косяка и выпрямился.

— Не твоё дело.

Дед ткнул пальцем в пол.

— Вошёл в дом лешего — моё.

Леонтий тихо сказал:

— Тебе нужна помощь.

— Он зарежет меня во сне.

Дед радостно закивал:

— Могу! Но не буду. Князь лес обещал.

— Я не князь.

— Пока.

Он подтащил к печи старую шкуру.

— Садись. Леший лечить будет.

— Не надо.

— Надо.

Я хотел возразить, но сил на спор уже почти не осталось. Я сел. Не потому что поверил. Потому что иначе упал бы.

Леший сорвал с меня старую повязку так резко, что я выдохнул сквозь зубы. Он сунул нос почти к ране, понюхал, плюнул в сторону.

— Глупая кровь. Не знает, где сидеть.

— Спасибо за объяснение.

— Не тебе говорю. Крови.

Он достал из-под стола пучок тёмно-зелёных трав, размял их грязными пальцами, плюнул на них, потом приложил к ране.

Боль была такая, будто мне под кожу сунули горячий уголь.

Я вцепился в край лавки.

— Дыши, — сказал Леший.

— Сам знаю.

— Не знаешь. Люди всё время дышат неправильно. Поэтому и мрут.

Он перевязал бок полосой чистой, неожиданно чистой ткани. Потом занялся бедром. Там было проще, но трава жгла не меньше.

Потом он налил в деревянную чашку тёмный отвар.

— Пей.

— Что это?

— То, что пьётся.

— Состав.

— Корень, кора, гриб, болотная слюна, сонная трава, немножко смерти.

Я посмотрел на Леонтия.

Тот сказал:

— Я не знаю, что это.

— Очень полезно.

— Это ты мне?

— Себе, — ответил Леонтий.

Я выпил.

Отвар был горький до тошноты. Язык онемел почти сразу. В животе стало тепло, потом жарко. Стены избы поплыли. Леший стоял передо мной и распадался на два силуэта. Один прыгал и кривлялся. Второй смотрел