Чужое лицо - Михаил Тут

— Не орёшь, — сказал он.

— Устал.

— Усталость тоже мясо. Её можно резать.

После этого я провалился.

Не в сон. В яму без дна.

Иногда я всплывал.

Слышал ветер.

Слышал, как Леший бормочет над ухом.

Слышал Леонтия:

— Не трогай знак.

И Лешия:

— Знак сам трогает.

Один раз я открыл глаза и увидел, что Леший роется у меня за пазухой. Я попытался схватить его за руку, но пальцы не слушались.

— Не ворую, — сказал он. — Леший своё берёт, чужое нюхает.

Он вытащил два чёрных пера.

Вороновых.

Я не сразу понял, откуда они. Может, зацепились за одежду, когда я прятал головы под корнями. Может, я сам сунул их за пазуху и забыл. После той ночи многое осталось в памяти кусками.

Леший держал перья осторожно. Без гримасы, без подвывания.

— Откуда?

— Не знаю.

— Врёшь?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Бывает. Человек несёт, а кто дал — не помнит.

Я снова провалился.

В следующий раз проснулся от звука, которого не должно было быть.

Снаружи билась кобыла.

Короткий удар копыта о дерево. Потом хрип. Потом рваное фырканье.

Я попытался подняться.

Тело было ватным. Руки не держали. Я соскользнул со шкуры на пол.

— Что ты делаешь? — выдавил я.

Дверь была приоткрыта. На пороге стоял Леший, чёрный на фоне снега. В руке у него был нож.

— Лечу.

— Кобылу не трогай.

Он повернул голову.

— Поздно.

Я пополз к двери.

Не смог.

Леонтий стоял рядом. Даже в полутьме он казался бледнее обычного.

— Останови его, — сказал я.

— Я не могу.

Снаружи кобыла хрипела. Потом раздался резкий влажный звук.

И всё стихло.

Я лежал на земляном полу и дышал так, будто меня снова держали под водой.

Леший вернулся не сразу. Когда вошёл, руки у него были по локоть тёмные. На бороде тоже было пятно.

— У неё сила тёплая была, — сказал он. — Тебе нужнее.

Я пытался подняться. Не вышло.

— Я обещал вернуть её.

— Вернёшь мясом.

— Я тебя убью.

Леший заулыбался, подпрыгнул, завыл:

— Потом! Потом убьёшь! Сначала жить будешь.

Я хотел ответить, но язык не повернулся.

Потом снова темнота.

Когда я проснулся, в избе пахло мясом.

Не сырой кровью, а варёным мясом. Печка топилась. В котелке что-то кипело. С потолочной жерди свисали длинные тёмные полосы. На полу у стены лежала шкура кобылы, свёрнутая небрежно.

Я сел.

И понял, что могу.

Бок болел, но уже иначе. Не рвал. Не горел. Повязка была сухая. Бедро тянуло, но нога слушалась. Голова оставалась тяжёлой, однако чёрная усталость, которая жила в костях после заставы, отступила.

Я провёл рукой по лицу.

— Сколько?

Леонтий сидел у стены.

— Почти сутки.

Леший у печи помешивал котелок.

— Леший хороший. Княжич живой. Кобылка полезная.

Я встал.

Ноги дрожали, но держали.

— Это была не твоя кобыла.

— И не твоя.

Я подошёл к нему.

Леший не отступил.

— Я украл её не для котла.

— Краденое долго не ходит. Лес знает.

Я ударил бы его.

Теперь уже мог.

Рука даже пошла вперёд.

Но я остановился.

Не потому что простил. Не потому что понял. Просто он был старик. Безумный старик, который спас мне жизнь чужой лошадью, а я сам эту лошадь украл у людей, которым она была нужнее, чем ему и мне вместе.

Леший посмотрел на мою руку.

— Не ударил.

— Не радуйся.

— А я и не радуюсь. Бить надо вовремя. Ты время пропустил.

Он сунул мне деревянную миску.

— Ешь.

Я посмотрел на мясо.

Перед глазами встал Радим у крыльца.

“Я её доведу. Потом, когда тебе не нужна будет, назад приведу”.

Я взял миску.

Ел медленно.

Леший наблюдал, довольный.

— Хорошая кобылка.

— Заткнись.

Он засмеялся и заткнулся.

За окном темнело. Ветер усиливался. Сначала изба просто поскрипывала. Потом в трубе завыло. Потом снег ударил в дверь плотной белой пылью.

Я подошёл к выходу, приоткрыл дверь.

В лицо сразу бросило снег. Не хлопьями — стеной. В двух шагах уже не было видно ели, к которой вчера была привязана кобыла. Ветер гнул ветки почти до земли. Где-то рядом с треском ломался ствол.

Я захлопнул дверь.

— Это ты сделал?

Леший сидел на корточках у печи.

— Леший попросил.

— А если без плясок?

— Небо сердится. Лес ложится. Люди сидят.

Леонтий сказал:

— Обычная метель.

Леший повернулся к нему:

— Покойник скучный.

Метель держала нас два дня.

Иногда казалось, что избу сейчас раздавит снегом. Ветер бил по стенам, скрёб крышу, забивал щели. Днём было почти так же темно, как ночью. Я пару раз пытался выйти: за снегом, за дровами, просто проверить, можно ли идти. Каждый раз возвращался через несколько минут, мокрый, злой, с заледеневшими пальцами.

Леший смеялся.

— Человек думает: “Я иду”. Лес думает: “Сиди”.

— Лес слишком много думает.

— Лес старше.

В избе еды не было почти никакой, кроме мяса кобылы. Я нашёл под лавкой пучки сушёных грибов, кору, мешочек горьких корней, пару чёрствых лепёшек, от которых пахло глиной. Ни зерна, ни нормальных запасов. Непонятно, чем он жил до моего прихода. Может, тем, что находил. Может, тем, что приносили такие же заблудшие, как я.

Мы ели кобылу утром и вечером.

Каждый кусок застревал в горле.

Леший ел жадно, но не как голодный человек. Скорее как зверь, который не уверен, будет ли завтра ещё мясо. Он обгладывал кости, сосал пальцы, потом шептал что-то в огонь.

Леонтий не ел. Смотрел.

На второй день он сказал:

— Ты мог хотя бы не есть.

Я положил ложку.

— И что бы это изменило?

— Иногда отказ важен сам по себе.

— Для кого? Для кобылы? Для Радима? Для Твердяты?

Леший поднял голову:

— Радим. Твердята. Имена тащишь. Тяжёлые. Брось — легче будет.

— Молчи.

— Не будет молчать, — сказал Леонтий. — Потому что ты сам не хочешь.

Леший ткнул в меня косточкой.

— Маловер.

Леонтий тихо добавил:

— В этом он прав.

Я посмотрел на них обоих.

— Один из вас мёртвый, другой псих. Не лучшие судьи.

Леший обиделся:

— Леший не псих.

— Конечно.

— Леший настоящий.

— Настоящий.

Он сразу оживился.

— Слышал, покойник? Княжич верит.

Леонтий:

— Он говорит так, чтобы ты