Чужое лицо - Михаил Тут

через лес. Он выбирал места, куда я сам не пошёл бы. Иногда протискивался между елями, иногда садился на снег и слушал, иногда тыкал палкой перед собой.

— Туда не ступай, — сказал он, когда мы вышли к ровной белой прогалине.

Снег там лежал гладко. Следов не было.

— Почему?

— Вода.

Я посмотрел внимательнее и ничего не увидел.

— Похоже на наст.

— Значит, хорошо притворяется.

Я шагнул ближе.

Леший заверещал, замахал руками и запрыгал на месте.

— Княжич решил рыбой стать. Весной выловят, скажут: странная щука, в железе.

Я остановился.

Леший ткнул палкой в прогалину. Снег провалился. Под ним показалась тёмная вода.

Я посмотрел на дыру.

— Это можно засчитать.

— Что засчитать?

— Первое спасение.

Леший перестал кривляться.

— Нет. Ты мог провалиться, но мог и выбраться. Может, ногу сломал бы. Может, покойник рядом стоял бы и ругался. Это не смерть.

Леонтий сказал:

— Ругаться я бы точно стал.

— Вот, — сказал Леший. — Не считается.

— Кто решает?

— Я. Если бы хотел обмануть, уже бы три раза насчитал и ушёл.

С этим было трудно спорить.

Мы обошли прогалину. Леший шёл впереди, иногда напевал без слов, но стоило ему заметить след на снегу или царапину на коре, он замолкал. В такие минуты он снова становился внимательным и почти нормальным.

По дороге я вытягивал из него подробности о Зоряне. Он отвечал не сразу. Иногда начинал кривляться, иногда уходил в сторону и делал вид, что разговаривает с деревом. Потом возвращался и всё-таки говорил.

Зоряна жила у него после смерти родителей. О родителях он сказал только, что они умерли. Она была взрослой, когда её укусил вурдалак. На этом он настоял дважды.

— Она корзину дальше мужиков таскала, — сказал он. — Грибы знала. Змей не боялась. Один раз волка палкой по носу ударила. Дура была. В меня.

— Кроме волоса, всё для лекарства есть?

— Почти.

— Почему именно твоя борода не подходит?

Он схватился за бороду и зло дёрнул.

— Пока не подходит.

— Потому что ты не настоящий леший?

Он повернулся ко мне так резко, что я приготовился к прыжку.

— Настоящий.

— Тогда почему не подходит?

Леший замотал головой, забормотал, хлопнул себя ладонями по ушам. Потом сказал:

— Лес нужен. Или другой леший. С лесом. С правом. Такой, у которого борода не пустая.

Леонтий сказал:

— Это болезнь, Всеволод.

— Знаю.

Леший услышал.

— Болезнь — это когда вурдалак внучку кусает. А я думаю.

— Ты думаешь неправильно, — сказал Леонтий.

— Зато живой думаю.

Леонтий промолчал.

Буран действительно помог. Леший показывал мне следы людей, которые ушли с дороги: вытоптанный снег под елью, пепел от костра, обломанную ветку, клок ткани на сучке. Это не были знаки. Просто кто-то пережидал непогоду и ушёл дальше.

— Разъезды по хатам ушли, — сказал Леший. — В буран люди далеко не ходят.

— Ты хорошо его сдвинул.

— Погода сама хотела.

— А ты помог.

Он оскалился.

— Немного.

Я посмотрел на него внимательнее. Старик был безумен, но не беспомощен. Он сбил людей со следа, поднял буран, вытащил меня из почти мёртвого состояния и теперь вёл через лес так, как я сам не прошёл бы.

И он был уверен, что должен мне три жизни.

К вечеру мы остановились под выворотнем. Корни торчали из земли высокой стеной. Под ними было сухое место, если убрать снег. Большой костёр Леший разводить не дал.

— Дым людей зовёт.

— Я не замёрзну, — сказал я. — После твоего лечения меня вообще подозрительно хорошо держит.

— Кобылка была крепкая.

Леонтий резко сказал:

— Не издевайся.

Леший поднял руки.

— Не издеваюсь. Правду говорю.

Я достал холодную конину. Мясо было жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Я ел медленно. Каждый кусок напоминал, что я должен Твердяте и Радиму уже не одну кобылу.

Леший вдруг ухнул и убежал в темноту.

Я потянулся к мечу.

— Он не на нас, — сказал Леонтий.

Через несколько минут Леший вернулся. В каждой руке у него было по белке. Шеи у них были свёрнуты. Как он поймал их в темноте и снегу, я не понял.

Он сел напротив, разорвал одну белку зубами и начал есть сырой.

Я отвернулся.

— Не будешь? — спросил он с полным ртом.

— Нет.

— Тёплая.

— Ешь сам.

Он ел быстро. Не для удовольствия. Просто потому, что еда была у него в руках.

Леонтий смотрел на него с отвращением.

— Теперь понятно, чем он питался, — сказал я.

— Не совсем, — ответил Леонтий. — Белку ещё нужно поймать.

Леший поднял голову и улыбнулся окровавленным ртом.

— Лес кормит тех, кто не брезгует.

Ночью я почти не спал. Не из-за ран. Ран почти не осталось: Леший вылечил тело слишком хорошо, и от этого становилось ещё противнее. Внутри было много сил, но я помнил, откуда они взялись.

Леший сидел на корнях выворотня и шевелил губами. Иногда казалось, что он спит. Потом он открывал глаза и смотрел в темноту.

Леонтий стоял рядом.

— Он безумен, но не глуп, — сказал он тихо.

— Это хуже.

— Да. Его нельзя пускать к людям без присмотра.

— Я сейчас и сам не знаю, куда мы пойдём после Горыни. Может, он скажет, что мне надо не в Меров, а вообще в другую сторону.

— Ты думаешь, он сможет решить всё за тебя?

— Нет. Но я надеюсь, что он хотя бы объяснит, где у меня не одна стена, а дверь.

Леонтий посмотрел на Лешего.

— И всё же старика нужно оставить в лесу.

— Попробуйте ему это объяснить.

— Я уже пытался.

— Значит, пока пусть идёт.

Леший вдруг сказал с корней:

— Я всё слышу.

— Тогда молчи, — сказал я.

— Молчу.

Он действительно замолчал. После его обычного шума это было даже неприятно.

На следующий день лес начал меняться.

Сначала я не понял, в чём дело. Снег, ели, мороз — всё вроде то же. Но Леший перестал шуметь. Он больше не подпрыгивал без причины, не выл и не разговаривал с ветками. Шёл осторожно, часто оглядывался, держал палку двумя руками.

— Что не так? — спросил я.

— Дальше не просто лес.

— А что?

— Лес вокруг капища. Родово