Чужое лицо - Михаил Тут

богов, а в светлом — волхвы тёмных. Когда Горыня это объяснял, я честно пытался запомнить. Потом понял, что если продолжу, то начну ненавидеть богословие сильнее, чем уже ненавидел волховские ритуалы.

Кроме старших были младшие боги: помощники, заместители, дети, местные покровители, силы отдельных мест и дел. Главного среди двадцати семи не было. Номинально все равны, но равенство не мешало им постоянно бороться за влияние.

За пределами Руси всё было не проще.

На западе стояли скандинавские боги. Там главным был Один, и эта одна вещь сильно меняла порядок. Тор и остальные были связаны родством, клятвами, подчинением и старшинством. Они могли спорить, но при большой угрозе собирались быстрее. Русские боги, по словам Горыни, объединялись только тогда, когда угроза шла снаружи и становилась достаточно понятной. Цвет тогда временно переставал иметь значение.

Южнее и западнее расползалось христианство. Оно уже теснило скандинавов и пыталось присылать людей на Русь. Леонтий был одним из таких людей, хотя сам сейчас стоял рядом со мной мёртвым и не очень походил на победителя. Горыня считал, что наши боги пока не до конца поняли, чем опасна вера в одного Бога. Я не стал спорить. После всего, что видел, я уже не был уверен, что понимаю хотя бы половину происходящего.

На севере жили народы с культом предков. У каждого селения мог быть свой родовой основатель, свой мелкий божок, свой покойник, которого боялись и чтили. Южнее, у греков и римлян, боги не развели отдельные княжества. Они жили вместе, и в городах стояли храмы разных богов, к которым человек шёл по нужде. На востоке кочевники молились Великому Синему Небу, главному, вечному и неосязаемому, но кроме него у них были боги отдельных орд и боги разных дел.

На этом я сам себя остановил.

Мне надо было войти в Меров, а не сдавать Горыне пересказ. Голове хватило.

Меров появился не сразу.

Сначала мы вышли к Меринке. Река текла через город и вокруг него решала, где людям можно мыться, а где лучше не дышать.

Выше по течению стояли купальни, мыльни, стиральни, рыбацкие сараи и помосты. У воды ругались женщины, мальчишки таскали вёдра, рыбаки чинили сети, возле лодок лежали корзины и мокрые верёвки. Дым там был лёгкий, запахи обычные: мокрая шерсть, рыба, зола, человеческое жильё.

Ниже по течению начиналась другая часть жизни. Кожевни, бойни, кузни, мастерские, где варили, дубили, резали, ковали, сливали грязь и выкидывали то, что не хотели держать рядом с домом. Там пахло кровью, тухлой водой, палёной шерстью, дымом и мокрыми шкурами. Из города к реке тянулись сточные канавы. Возле причалов стояли лодки и ладьи, люди грузили мешки, бочки, связки дров, рыбу и железо.

На другом берегу виднелась большая деревня. Деревней её можно было назвать только по привычке. Там стояли боярские усадьбы, амбары, заборы, дома богатых горожан. Дальше шли поля и пастбища. Там было просторнее и тише. До города рукой подать, но жизнь уже другая: меньше крика, меньше вони, меньше людей на каждой сажени.

К стенам Мерова постройки не подходили. На полверсты всё было вырублено и расчищено. Ни сараев, ни кустов, ни удобного места спрятаться. Только дорога, вытоптанный снег, следы саней, обозы, люди и стража на башнях.

Стены были деревянные, высокие, с башнями и воротами. Не красивые. Просто крепкие. На них стояли люди с луками и копьями. У ворот тянулась очередь: сани с мешками, телега с бочками, семья с узлами, трое мужиков с поросятами в клети, несколько ратников без единой формы, старуха с корзиной, мальчишка, который всё время поглядывал в сторону виселицы.

На виселице у дороги болтался человек.

Он висел не первый день. Зима не спасала. Когда ветер повернул к очереди, запах дошёл и до меня. Несколько человек поморщились, но никто ничего не сказал. На груди у мёртвого висел кусок дерева с резами. Не слова. Не надпись. Просто знаки, которые должны были напоминать людям, за что его подняли и чья власть это сделала.

Пока я смотрел, на перекладину сели два ворона. Один спрыгнул ниже, переступил по плечу мертвеца и ударил клювом в лицо. Второй сел на руку и начал клевать пальцы.

Очередь видела это и делала вид, что не видит.

— Тут привыкли, — сказал Леонтий.

— Или делают вид.

— Разница есть?

— Для того, кто висит, уже нет.

Я поправил плащ, чтобы хоть немного закрыть оружие. Спрятать всё нормально было невозможно. Кольчуга, меч, лук, сулица, простая одежда под железом, лысая голова, отсутствие бровей и ресниц, следы свежего волхования на лице — для стражника я был готовым вопросом.

Я сначала подумал про амнезию.

Сказать, что очнулся в лесу. Не помню, у кого служил, куда шёл, кто ударил, почему один. На первый взгляд удобно. На второй — глупо. Человек без памяти, с оружием, в кольчуге, со странным лицом после волхования не вызывает жалость у ворот. Его ведут в холодную до выяснения. А выяснение здесь, скорее всего, быстро превращается в верёвку, если никто не приходит заступиться.

Значит, нужна была не пустая голова, а плохой язык.

Стражник у ворот был широкоплечий, красноносый, с короткой бородой и лицом человека, который за день устал от чужих объяснений. Он посмотрел на сулицу, на меч, на кольчугу, на мою голову, потом снова на сулицу.

— Откуда такой вылез?

Я заставил себя запнуться. Не на каждом слове. Так было бы слишком явно. Надо было раздражать, а не играть на площади.

— С д... дороги. К го... городу шёл.

Стражник прищурился.

— Это я и без тебя понял. Имя?

Я вдохнул.

— Н... Не... Нечай.

Имя ударило внутри сильнее, чем я ожидал. Я снова увидел мальчишку. Но снаружи только сглотнул и опустил взгляд.

— Чей будешь, Нечай?

— Ра... ратник. Был при лю... людях. Разъезд нас раз... разбил. Хо... хозяина нет. Слу... службу ищу.

Позади зашевелились. Кто-то недовольно кашлянул.

— Знак чей? Кто подтвердит? — спросил стражник.

Я начал отвечать так медленно, что сам бы себя ударил, если бы стоял в очереди сзади.

— Кт... кто жи... живой был, те у... ушли. Кто не ушёл, тех... тех уже не спро... спросишь.

— Говори быстрее.

Я посмотрел на него с таким видом, будто очень стараюсь.

— Я бы... бы рад.

Очередь за спиной зашумела сильнее.

— Долго ещё? — крикнул кто-то. — У меня свинья в клети уже замёрзнет, пока он имя допинает!

Стражник оглянулся и