Чужое лицо - Михаил Тут

Я думал, что знал боль. После мора, после ран, после метки, после леса. Нет. Эта боль была другой. Сначала я не смог даже закричать. Воздух застрял в груди. Потом тело выгнулось, ремни врезались в запястья, а ремешок едва не выскочил из зубов.

Горыня работал спокойно. Нагревал нож, прижигал, снова нагревал. Он не объяснял каждое движение и не утешал. Только продолжал низко гудеть. Иногда говорил:

— Не дёргайся.

Или:

— Дыши носом.

Он не трогал метку. Кожа вокруг неё оставалась прежней. От этого знак казался ещё заметнее.

Потом я перестал понимать, где лицо, где плечо, где спина. Был только жар, запах горелой кожи и голос Горыни.

Я не верил в христианский ад. В тот день я почти понял, почему люди его придумали.

Когда всё закончилось, я не мог говорить. Горло сорвалось. Руки и ноги дрожали, хотя ремни ещё держали.

Горыня не сразу развязал меня. Он осмотрел ожоги, наложил мокрые повязки с травами, дал выпить горький отвар.

— Первый день закончен, — сказал он. — Теперь два дня ждать. Потом снимем мёртвую кожу.

Я хотел ответить, что он больной мясник, и что я убью его, если смогу подняться. Не ответил. Я не мог пошевелиться.

Следующие два дня я лежал.

Я то просыпался, то снова проваливался в сон. Тело болело всё сразу. Там, где ткань касалась кожи, боль усиливалась. Там, где не касалась, тоже болело.

Горыня менял повязки, поил отварами, прикладывал холодные камни. Когда я мог слушать, он говорил. Не всё сразу. Кусками. Иногда я спрашивал сам.

— Борята держит город? — спросил я, когда смог говорить без ремешка во рту.

— Да.

— Сам?

— Нет. Велесовичи держат его. Он им нужен как лицо.

— Почему именно он?

— У него имя, дом, люди, привычка командовать. Для города он понятнее чужого волхва или купца. Его можно показать народу и сказать: вот тот, кто сохранит порядок.

— Что они говорят о княжеской семье?

— Что её уничтожили морановичи. Что Борята был под мороком. Что велесовичи морок сняли. Теперь Борята якобы собирает людей защищать Меров.

— Люди верят?

— Кто-то верит. Кто-то делает вид. Остальным важно, дадут ли завтра хлеб и заберут ли последнюю скотину.

Я вспомнил Твердяту, Ладу, Радима и пустой хлев.

— Крестьянам всё равно, кто прав по крови.

— Им важно, сколько оставят после сбора.

Потом я снова потерял сознание.

В другой раз проснулся ночью. Горыня сидел у очага и чистил маленький нож.

— Морановичи? — спросил я.

— Боряте не верят. Велесовичам тоже. Жгут сёла. Грабят. Поднимают мёртвых, где могут. Им нужен страх. Пока люди боятся мёртвых сильнее живых, у морановичей есть сила.

— Они могли забрать Зоряну?

— Могли.

— Леший говорит, там была мёртвая бабья метка.

— Значит, либо морановы люди, либо кто-то хотел, чтобы думали на них.

— Удобно.

— Сейчас все врут так, чтобы было удобно.

— Старые бояре?

— Большая часть выбита. Кто остался, перешёл к Боряте или молчит. Живой хозяин для людей часто важнее законного мёртвого князя.

— Значит, кровь Меровича мало даст.

— Даст начало. Дальше нужны люди, хлеб, страх и победа.

На третий раз я спросил про богов.

Горыня долго молчал.

— Числобог не просто про время, — сказал он. — Это счёт, цена и порядок. Он не спрашивает, нравится тебе это или нет.

— Метку можно хотя бы спрятать?

— От простых людей — да. От волхва — нет. От тех, кто служит силе, — не обещаю.

— Велесовичи?

— Договоры. Выгода. Тайные долги. Они редко берут силой то, что можно купить.

— Морановичи?

— Смерть. Страх. Мёртвые. Зараза. Всё, от чего живые заранее сдаются.

— Сварожьи?

— Клятва. Огонь. Право. Но сейчас они далеко от Мерова.

— А ты?

Он посмотрел на меня.

— Я меняю тебе лицо, чтобы ты смог войти в город. Этого пока достаточно.

На третий день Горыня снова разжёг очаг.

Он снял повязки. Кожа под ними была чёрной, красной и жёлтой. Смотреть на неё было трудно.

Горыня нагрел нож, но теперь не прижигал. Он срезал мёртвую кожу.

Кусок за куском.

Я кричал меньше не потому, что боль стала слабее. Просто сил почти не осталось.

Под обгоревшей кожей была новая. Светлая, свежая, болезненная. Там, где раньше были черты Святослава, теперь проступало другое лицо. Я чувствовал это ещё до того, как увидел: скулы стали грубее, челюсть тяжелее, нос изменился. Тело тоже стало другим. Я не превратился в другого человека полностью, но юношеская лёгкость исчезла. Плечи стали шире, руки суше, лицо взрослее.

Когда Горыня поднёс чашу с тёмной водой, я не сразу решился посмотреть.

Потом посмотрел.

На меня смотрел мужчина лет тридцати. Лицо грубее, проще, взрослее. Не княжич. Не мальчишка. Человек, которого можно встретить у ворот, в обозе, в дружине, на дороге. Если знать Святослава близко, можно было бы что-то почувствовать в движениях или взгляде. Но случайный стражник не увидел бы в этом лице юного княжича.

Волос не было. Ни на голове, ни на лице. Бровей и ресниц тоже не было. Из-за этого взгляд выглядел неприятным и больным.

— Волосы вырастут, — сказал Горыня.

— Когда?

— Не сразу.

— Это я уже понял.

Я провёл рукой по голове и поморщился. Кожа была гладкая, горячая и болезненная.

— Метка?

— На месте.

Я посмотрел на грудь. Знак остался. Кожа вокруг стала новой, а он — прежним.

— Сам человек тоже остался, — сказал Горыня.

— Это плохо?

— Это факт.

Он дал мне простую одежду без заметных знаков. Кольчугу разрешил оставить, но велел спрятать всё, что связывает меня с прежними слухами.

— Имя нужно, — сказал он. — Не Святослав. И не Всеволод.

— Понимаю.

— Возьми простое. Ратша, Ставко, Милован. Что-то, из-за чего на тебя не посмотрят второй раз.

Я молчал.

В памяти всплыл Нечай. Мальчишка с верёвкой на шее. Слишком лёгкий. Слишком живой в тот момент, когда уже был мёртв.

— Нечай, — сказал я.

Горыня посмотрел на меня.

— Это имя мёртвого.

— Знаю.

— Зачем берёшь?

— Чтобы не забыть.

— Ты и так не забудешь.

— Тогда чтобы хоть кто-то ещё услышал это имя, даже если не поймёт.

Горыня немного помолчал.

— Значит,