Чужое лицо - Михаил Тут

— А я что? Я говорю, люди говорят.

— Люди много говорят. Потом на площади стоят и делают вид, что висельника не видят.

Первый замолчал и принялся за кашу.

Леонтий стоял за моей спиной.

— Они боятся даже слуха, — сказал он.

— Значит, Борята всё сделал правильно.

— Ты говоришь так, будто хвалишь его.

— Я говорю, что это работает. Он не просто занял город. Он занял рассказ о том, что случилось.

— И что ты собираешься делать?

— То же самое. Только позже.

— Ложью?

Я помешал похлёбку. Есть уже не хотелось.

— Правду тоже нужно разносить. Сама она до людей не дойдёт.

Леонтий не ответил. В этот раз ему нечем было возразить сразу.

Велесовичи ходили по городу открыто. Их легко было узнать по знакам на плащах. Они почти никогда не ходили по одному: обычно трое, иногда пятеро. Люди уступали им дорогу раньше, чем те просили. Городские дружинники держались с ними осторожно. Не как слуги, но и не как равные.

Леонтий помогал замечать тех, кто слишком внимательно смотрел. Человек у лавки с тканями. Двое у колодца. Парень возле ворот, который делал вид, что чинит ремень. Старуха, которая ни разу не посмотрела прямо, но слышала слишком много.

— У Боряты в городе хорошие уши, — сказал Леонтий.

— Значит, говорить буду меньше.

— Ты и так мало говоришь.

— Теперь буду ещё меньше.

Лешего я увидел во второй половине дня.

Он сидел у стены хлебной лавки, вывернув шубу другой стороной, намазав лицо грязью и пеплом. Перед ним лежала деревянная чашка. Он тянул руку к прохожим, кривил рот, хихикал и пел что-то бессвязное. Женщина бросила ему кусок чёрствого хлеба. Леший поймал его зубами, упал на спину, задрал ноги и заставил двух мальчишек захохотать.

Потом он повернул голову и на мгновение посмотрел прямо на меня.

Я отвернулся первым.

— Он пролез, — сказал Леонтий.

— Я заметил.

— Ты злишься?

— Конечно. Но сейчас он полезен. Никто не удивится, если юродивый сидит у ворот, у торга или возле приказной избы.

— И никто не удивится, если он кого-нибудь укусит.

— Не напоминай.

На следующий день я пошёл к дружинному воеводе.

Память Святослава помогла найти нужное место. Она вообще работала странно: иногда я знал поворот улицы, не понимая, откуда знаю; иногда смотрел на дом и чувствовал, что должен помнить его, но ничего не вспоминал. Где сидит воевода городской дружины, тело знало лучше головы.

Уже у входа я понял, что легенду продумал плохо.

Если меня начнут спрашивать, у кого служил, где стоял, кто был десятником, где получил кольчугу, почему один, почему без знака, почему лысый после волхования, я долго не продержусь. Врать быстро я не умел. Врать подробно — тем более.

Поэтому к воеводе я снова вошёл заикой.

Воевода был невысокий, плотный, с седыми усами и лицом человека, который за утро выслушал слишком много просьб. Он сидел за столом, рядом стоял писец, у стены скучали двое ратников.

— Что тебе? — спросил воевода.

Я начал медленно, но без воротной театральности.

— Слу... службу ищу.

Писец поднял глаза. Один из ратников усмехнулся.

Воевода не усмехнулся. Он посмотрел на кольчугу, меч, мои руки и лицо без бровей.

— В дружину хочешь?

Я кивнул.

— Говорить можешь?

— Мо... могу.

— Быстро?

Я развёл руками и не ответил.

Воевода вздохнул.

— В городе мне такой не нужен. На воротах надо кричать быстро. В дозоре отвечать быстро. В драке тоже. Ты пока слово родишь, человек уже нож достанет.

Ратник у стены хмыкнул.

Я сделал вид, что обиделся, но не слишком.

— Есть войско, — продолжил воевода. — Собирают людей на границу. Там заикание никому не мешает, если руки работают.

Мне не нужна была граница. Мне нужен был Меров: детинец, люди Боряты, слухи, входы и выходы.

— Не... не пойду.

Воевода поднял брови.

— Ты ещё выбирать пришёл?

Я снова развёл руками.

— Го... город нужен.

— Всем город нужен. Денег нет, службы нет, языка нет, а город нужен.

Я поклонился и уже собирался уйти, но воевода не отпустил.

— Стой. Есть место, где берут почти всех, кто сам пришёл и не совсем гнилой. Отряд наёмный. Работа грязная, но кормят. В городе пока стоят.

Писец даже не поднял головы. Значит, порядок был обычный.

Воевода сплавлял неподходящих людей и получал за это мзду. Меня это устраивало, пока отряд оставался в Мерове.

— Про... проводник?

Воевода кивнул одному из ратников.

— Проводи его к Бересту. Скажешь, новый с железом. Пусть посмотрят. Если возьмут — хорошо. Если нет — пусть сами выкидывают.

Ратник повёл меня через две улицы и двор за старым амбаром.

Там стоял отряд наёмников.

Элитой там не пахло. Люди были разные: кто в кожанке, кто в старой кольчуге, кто в толстой стёганке, кто в одежде, которую давно надо было выбросить. Оружие тоже разное. Лица у многих такие, что на рынке рядом с ними кошель лучше держать под одеждой. Бывшие крестьяне, беглые холопы, разорившиеся горожане, несколько явных головорезов. Здесь держали тех, кого можно отправить туда, куда своих жалко.

Командир Берест оказался высоким мужчиной с короткой седой бородой и сломанным носом. Он выслушал ратника, посмотрел на меня и спросил:

— Заикаешься?

Я решил, что здесь можно говорить нормально.

— Когда надо.

Берест усмехнулся.

— Понятно. У нас о прошлом спрашивают мало, если человек не ворует у своих и держит строй. Железо твоё?

— Моё.

— Кольчуга целая?

— Целая.

— Меч держал?

— Держал.

— Коня знаешь?

— Не падаю.

— Уже лучше половины. Косарь!

К нам подошёл десятник. Широкий, рыжий, с рассечённой губой и глазами человека, который больше верит проверке, чем словам.

— Проверь нового, — сказал Берест. — Если годится, бери в свой десяток. Если не годится, скажи, пусть не тратит мой хлеб.

Косарь повёл меня во двор. Там уже собрались наёмники. Проверки они любили. Новый человек давал им повод поржать, поспорить и посмотреть, кому сегодня достанется.

— Имя? — спросил Косарь.

— Нечай.

— Почему лысый?

— Волхв лечил.

— От чего?

— От лишних вопросов.

Кто-то заржал. Косарь тоже усмехнулся.

— С языком не так плохо. Посмотрим руки.

Сначала дали лук.

Мишень поставили далеко. Натянуть тетиву я смог уверенно. Сил хватало. Леший вылечил