Чужое лицо - Михаил Тут

— Пускай. Если каждого такого держать, ворота к ночи не закроем.

— Оружия много, — буркнул первый.

— Сейчас у каждого второго оружия много. Начнёт резать — повесим. Просто дурной — сам пропадёт.

Первый протянул ладонь.

— Въезд.

Я отдал монету. Он посмотрел так, будто хотел больше.

Я начал:

— Бо... больше...

— Иди уже, пока я передумал. В городе с этой сулицей не маши. Там тебе быстро объяснят, где умные ходят.

Я прошёл через ворота.

Внутри Меров пах дымом, навозом, кислой капустой, потом, мокрой шерстью, жареным мясом, конской мочой, дешёвым пивом и сточными канавами. Улицы были узкие. Где-то под ногами лежали доски, где-то снег был разбит до грязной каши. Людей было много. Город не пустел, не умирал, не сидел в тишине. Он работал, торговал, ругался, ел, прятал деньги, следил за соседями и боялся.

На главной площади стояла плаха.

Не временная доска для одного случая, а постоянная городская вещь. Рядом был столб с верёвками. Люди проходили мимо так, будто привыкли. Дети смотрели чаще взрослых, взрослые одёргивали их и вели дальше.

Внутри города виселица тоже не пустовала. Второй человек болтался возле торга. У него на груди тоже был кусок дерева с резами. Я не знал, что именно они означали, но народ понимал достаточно, чтобы не задавать вопросов вслух.

Долго идти спокойно мне не дали.

Трое городских дружинников остановили меня у поворота с площади. Не те, что у ворот. Эти были в одинаковых кожаных безрукавках поверх тёплой одежды, с короткими копьями и дубинками. Старший смотрел на сулицу так, будто уже прикинул размер штрафа.

— Ты куда с древком? — спросил он.

Я ещё раз запнулся, но уже меньше. Образ надо было держать, пока меня помнили у ворот.

— Слу... службу ищу.

— Только не начинай тут умирать на каждом слове. Я уже видел, как ты у ворот людей мучил. Службу он ищет. А пока службу не нашёл, оружие на виду не таскай. В городе не поле.

Я молча ждал.

— Сулицу заверни. Лук заверни. Меч под плащ. За это штраф.

— У меня на во... воротах взяли.

— Въезд — это въезд. Штраф — это штраф. Ты новый, я добрый, поэтому в холодную не поведу.

Добрым он не был. Он просто увидел одиночку без защиты.

Денег после дороги было мало. После дружинников стало почти ничего. Они забрали больше, чем стоило нарушение, но не всё. Один из младших, когда старший уже собирался уходить, дал советы. Говорил быстро, вполголоса, без доброты, но по делу.

— На улице не ночуй. Схватят, оштрафуют, потом за ворота выкинут. В богатый центр не лезь. Там у каждой усадьбы свои люди. Сначала спросят, кто такой, потом разденут, потом решат, живым отпускать или нет. Сейчас каждый выживает как может. Даже бояре из тех, кто уцелел. Но это ты не от меня слышал.

Старший недовольно посмотрел на него.

— Много болтаешь.

— Так он новый. Жалко, если до вечера не доживёт.

— Новый пусть постоялый двор ищет. Денег нет — продаст железо. Шлем, например. Всё равно на нём сидит плохо.

Шлем мне и самому не нравился. Он давил на шею, закрывал обзор, ухудшал слух и всё время напоминал, что я тащу на себе чужое велесово железо.

Лавку с оружием я нашёл не сразу. На первом месте меня попытались обобрать почти открыто.

Лавочник был сухой, носатый, с желтоватыми пальцами. Он повертел шлем, постучал по вмятине ногтем и сказал:

— Две гривенки. И то потому, что железо не совсем дрянь.

Леонтий стоял у стены и внимательно смотрел на шлем.

— Он врёт, — сказал он. — Даже с вмятиной меньше восьми не отдавай. Если умеешь стоять на своём, можно взять десять.

Я не посмотрел на Леонтия. Просто протянул руку за шлемом.

— За две оставьте себе совет. Шлем я отнесу к другому.

Лавочник поднял глаза.

— Только вошёл в город, а уже торгуешься как перекуп.

— Я плохо выгляжу, но считать умею.

Он поставил шлем на стол.

— Четыре.

— Восемь.

— Шесть, и я делаю вид, что это не милость.

Я взял шлем.

— Тогда я пойду.

— Семь.

Я сделал шаг к двери.

Лавочник выругался.

— Восемь. Но если завтра принесёшь ещё железо, так не будет.

— Если завтра принесу ещё железо, я начну с десяти.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Не похож ты на простого ратника.

— Простые ратники тоже не любят, когда их держат за дураков.

Деньги я взял и ушёл. Шлем остался в лавке. Шея сразу почувствовала свободу, но вместе с ней пришло другое: без шлема я выглядел ещё страннее.

Недорогой постоялый двор нашёлся на улице между торгом и ремесленными рядами. Назывался он никак. Просто двор, конюшня, общая комната, несколько мест за перегородкой и хозяин с лицом человека, который давно перестал верить постояльцам.

Он оглядел меня с ног до головы.

— Ночлег, еда или место для драки?

— Ночлег и еда.

— Драться будешь за воротами. Блевать у забора. Украдёшь — отдам дружинникам. Умрёшь — вынесу утром, но за вынос возьму из твоих вещей.

— Гостеприимно.

— Дёшево. Гостеприимно — это на другой улице.

Деньги он взял сам. Женщина в тёмном переднике принесла похлёбку и хлеб, но правил она не называла и в расчёт не лезла. Здесь всё было ясно без объяснений: двор принадлежал хозяину, женщины работали.

Сутки я осматривался.

Ходил немного, слушал много. В Мерове официальная версия уже была везде. Её говорили у торга, в очереди за хлебом, в общей комнате постоялого двора, возле колодца, у лавок. Одни повторяли уверенно. Другие осторожно. Третьи так, будто давно поняли: спорить можно только там, где тебя не слышат.

Княжескую семью уничтожили морановичи. Борята был под мороком. Велесовичи морок сняли. Теперь Борята собирает город и защищает людей. Настоящий княжич утонул, бедняга, а Борята сам бросался в омут, пытался вытащить, чуть не погиб. Тот, кто сейчас где-то ходит и называет себя Святославом, — самозванец. Может, морановская подстава. Может, мертвяк. Может, дурень, которого скоро поймают.

Я сидел с деревянной миской похлёбки и слушал, как двое мужиков у соседнего стола обсуждали мою смерть.

— Говорят, княжич-то и не тонул, — сказал один.

Второй сразу понизил голос.

— Ты тише. За такие слова вчера человека