Чужое лицо - Михаил Тут

второй хромой, третий старый, с бельмом на глазу. В санях сидели два волхва. Они не были в отряде, но шли при нём. Один молодой, худой, с тёмными кругами под глазами. Второй постарше, с широкой бородой, заплетённой в две косицы. Знаков я не разобрал.

Леший тоже был там.

Он лежал между мешками, прикрывшись рваной шубой, и делал вид, что спит. Волхвы его видели. Я понял это по тому, как молодой один раз дёрнул глазами в его сторону и тут же отвернулся. Не выгнали. Не позвали Косаря. Не ударили посохом. Значит, либо боялись, либо понимали больше, чем показывали.

На меня они тоже смотрели. Не прямо. Украдкой. Так смотрят на вещь, которую не хотят трогать руками.

Леонтий заметил.

— Эти двое тебя чуют.

— Что именно?

— Не знаю. Метку. Лешего. Или то, что вокруг тебя слишком много смертей.

— Последнее не надо чуять. Достаточно посмотреть.

Наш десяток шёл ближе к середине. Косарь держал шаг жёстко. За малейшую попытку растянуться бил древком по плечу или спине. Но своих наверх не сдавал. За неделю я уже понял: в других десятках людей пороли за промахи, за опоздание, за потерю ремня, за лишнее слово. Косарь бил сам. Больно, быстро, чаще по делу. Сотнику жаловаться не ходил. Своих на порку не отдавал.

Его за это боялись и держались.

Остальные в десятке были разные. Ломоть, бывший мясник, шёл молча и всё время проверял, не ослаб ли ремень на щите. Малой, которому было лет семнадцать, пытался выглядеть старше и от этого выглядел ещё моложе. Сивак, седой мужик с кривой спиной, уже был в двух боях и теперь всех учил, как не умереть, хотя сам говорил больше, чем знал. Осташ с узкими плечами и злым лицом держал копьё слишком крепко. Ещё двое, братья или просто похожие, почти не разговаривали. Для половины это должен был быть первый настоящий бой. Остальные видели бой два или три раза, и гордости в этом было меньше, чем страха.

Вьюн постепенно оказался рядом со мной.

— Нечай, — сказал он вполголоса. — А если человек на тебя с ножом, ты ему кисть так же вывернешь, как тогда Блину?

— Если даст.

— А если не даст?

— Тогда не полезу за кистью.

— А куда полезешь?

— Туда, что ближе.

— Умно. А если он мертвец?

Гридя, шедший с другой стороны, сразу повернул голову. Почти сбился с шага и наступил Малому на пятку.

— Лево, Гридя! — рявкнул Косарь.

— Виноват, батюшка десятник!

— Я тебе не батюшка. Ещё раз назовёшь — заставлю усыновить Вьюна.

Вьюн хмыкнул.

— Я в семье дорогой. Меня кормить надо.

— Тебя надо привязать к дереву и кормить палкой, — сказал Рябой. — Нечай, отвечай уже. Он всё равно не отвяжется.

Я посмотрел на Вьюна.

— Если мертвец схватит, назад не тяни. Сильнее вцепится или руку себе вывихнешь. Бей по суставам. Кисть, локоть, колено. Валить на землю. Потом голова или шея.

Вьюн слушал уже без улыбки.

— А в брюхо?

— Если ему не больно, то бесполезно.

Гридя сглотнул.

— А если он свой? Ну... был свой?

— После боя всем мёртвым головы снять, — сказал Косарь за моей спиной.

Мы оглянулись. Он шёл близко и слышал всё.

— Всем, — повторил он. — Врагам, своим, деревенским, если волхвы скажут. Кто начнёт выть, что это брат, сват, кум и добрый человек, тому сначала в зубы, потом всё равно голову снимать. Сейчас заткнулись.

Вьюн послушно заткнулся. На десять шагов.

— А если мертвец без головы встанет?

Косарь даже не повернулся.

— Тогда я лично извинюсь перед твоим трупом за плохой совет.

Рябой усмехнулся. Гридя посмотрел на своё копьё так, будто оно стало вдвое короче.

Разговоры о морановичах всё равно шли по всему отряду.

— Говорят, они всех мёртвых поднимают, — сказал Сивак. — Всех подряд. Даже скотину.

— Скотина-то зачем? — спросил Малой.

— Чтобы бодала.

— Мёртвая корова тебя не догонит.

— Зато если догонит, обидно будет.

Вьюн фыркнул.

— Вы бы ещё про мёртвую курицу сказали. Бежит такая, клюёт в пятку, а ты уже всё, геройски пал.

Никто не засмеялся как следует. Шутка вышла не вовремя.

Гридя неожиданно сказал:

— У нас в деревне баба померла. Старая. Три дня связанная лежала. Сыновья боялись развязать. Говорили, вдруг встанет. Волхва ждали.

— И встала? — спросил Вьюн.

— Нет. Завоняла только.

— Вот видишь.

— Так волхв пришёл и сказал, что если бы не связали, может, встала бы.

— Волхв много что скажет, лишь бы ему курицу дали.

Гридя насупился.

— Ты не смей. Волхв дело знает.

Рябой поправил ремень меча. Он делал это уже третий раз.

— Живой с ножом опаснее мертвеца, — сказал он. — Живой думает.

— Ты меч проверяешь чаще, чем моя первая баба кошель перед сном, — сказал Вьюн.

— Потому что я думаю.

— О бабе?

— О том, как бы тебя тихо зарезать и сказать, что морановичи сделали.

Косарь оглянулся.

— Дыхалку на болтовню не сбивать. Идём быстро, не на торг вышли.

Люди притихли. Ненадолго. Косарь сам понимал, что это не настоящие солдаты. Это были люди с копьями, которым страшно. Пока они говорили, они шли. Молчание могло оказаться хуже.

Леонтий шёл рядом, легко поспевая за живыми.

— Они могут рассыпаться при первом поднятом мертвеце, — сказал он.

— Не факт, что мертвецы будут. Может, там нет никого из рода, кто умеет поднимать.

— Ты сам в это веришь?

— Нет. Но они могут.

Леонтий посмотрел на Вьюна и Гридю.

— Эти двое уже смотрят на тебя, когда не понимают, что делать.

Я это тоже заметил. И Косарь заметил. Поэтому надо было аккуратно.

Я сказал достаточно громко, чтобы слышали ближайшие:

— Слушать Косаря. Держать строй. Не бежать назад и не вырываться вперёд. Кто останется в строю — у того есть шанс. Кто побежит или полезет геройствовать — умрёт первым.

Гридя кивнул так усердно, будто получил понятную работу.

Вьюн покосился на Косаря.

— А если Косарь сам побежит?

Косарь остановился на полшага, посмотрел на него и сказал:

— Тогда ты побежишь за мной и будешь прикрывать мне спину.

— А если я не успею?

— Значит, я зря тебя кормил.

Смех вышел короткий, но настоящий.

Косарь догнал