Чужое лицо - Михаил Тут

На этот раз старший уже пошёл к Бересту. Медленно, будто сам не хотел идти, но понимал, что должен. Молодой остался у саней и следил за мной так, будто я мог услышать его мысли. Старший сделал пять шагов, остановился, оглянулся на сулицу, потом снова пошёл.

Из-за саней вылез Леший.

Он не кривлялся. Не прыгал. Не выл. Просто встал у старшего волхва на пути. Тот остановился сразу.

Леший поднял руку и коснулся двумя пальцами его бороды. Волхв побледнел. Молодой вскочил, но Леший даже не посмотрел на него.

Я не слышал, что старик сказал. Видел только, как губы шевельнулись. Одно короткое предложение. Может, имя. Может, грех. Может, обещание.

Старший волхв опустил глаза.

Леший повернулся ко мне и подошёл уже своей обычной кривой походкой.

— Два.

— Что два?

— Два спасения. А то бы сдали они тебя.

Я посмотрел на волхвов. Старший вернулся к саням. Молодой сел рядом и больше на меня не смотрел.

— Почему теперь не сдадут?

Леший захихикал тихо, почти ласково.

— Потому что Леший попросил.

— Ты попросил?

— Почти.

— Что значит “почти”?

Он показал зубы.

— Значит, вежливо.

Я не стал уточнять. Волхвы молчали, и сейчас этого было достаточно.

К утру деревня перестала гореть.

Она не спаслась. Просто огонь кончился там, где ему уже нечего было есть. Люди собирали живых, мёртвых, остатки вещей. Наёмники связывали пленных, грузили сани и спорили о добыче. Берест ругался с местным стариком, который требовал оставить крестьянам хотя бы одну трофейную лошадь. Берест оставил полмешка овса и сказал, что это больше, чем он обязан.

Мёртвого волхва нашли за старым гумном.

Не деревенского. Крестьяне сразу сказали: не наш. Никто его раньше не видел. Одежда на нём была чужая, дорожная, подбитая мехом. На поясе висели костяные счётные резы. На груди, под разорванной тканью, был знак Числобога.

Глаза ему выкололи.

Я стоял и смотрел на него дольше, чем надо.

Леонтий подошёл ближе.

— Его привезли сюда?

— Или он пришёл сам.

— Крестьяне его не знали.

— Значит, он был не за ними.

Я присел рядом. Снег вокруг головы был чёрным от крови. Лицо уже застыло. Знак Числобога на груди был испачкан, но виден.

Метка под моей одеждой не молчала.

Позади Косарь спросил:

— Знаешь его?

— Нет.

— А смотришь так, будто хотел бы знать.

Я поднялся.

— Хотел бы понять, зачем морановичам тащить с собой волхва Числобога.

Косарь посмотрел на тело, потом на меня.

— И зачем?

Я не ответил.

Потому что хорошего ответа у меня не было.

Глава 15 Один вопрос

В Меров мы вернулись под вечер.

Не строем — тем, что от строя осталось. Впереди тащились конные. Уже без утренней прямоты, без надменных взглядов на пеших. Кони шли тяжело, мотали головами, на боках у них подсохла пена. За ними двигались десятки: кто держал копьё на плече, кто волок щит на ремне, кто просто переставлял ноги и смотрел себе под сапоги, чтобы не упасть.

Сани для раненых скрипели позади.

На них лежали свои и чужие. Живые стонали, мёртвые молчали. Всем мёртвым, кого успели подобрать, отрубили головы. Не от злости. От привычки к морановской войне. Головы сложили в мешки и перевязали верёвками. Когда полозья попадали в старую колею, мешки глухо стукались друг о друга.

Гридя шёл рядом со мной. Он старался не оглядываться и от этого оглядывался ещё чаще. Каждый раз после этого у него дёргалась щека.

— Сани качаются, — сказал я.

Он вздрогнул.

— Я ничего не говорил.

— Ты лицом говоришь.

Гридя сглотнул и сильнее сжал копьё.

— Там один мешок шевельнулся.

— Его на кочке подбросило.

— А если не кочка?

Я посмотрел на задние сани. Там сидели оба волхва, которых брали с отрядом. Молодой весь день был серым, теперь стал почти зелёным. Бородатый держал посох поперёк колен и смотрел на мешки так внимательно, будто ждал, что один из них сам назовёт своё имя.

— Если мешок встанет и пойдёт, — сказал я, — бей в него копьём. Только не себе в ногу.

Гридя кивнул серьёзно, как человек, которому наконец дали понятную работу.

Вьюн, услышав, покосился на него.

— Ты, Гридя, если голову заколешь, потом не забудь спросить, не обиделась ли. Вдруг там человек вежливый попался.

— Не надо, — тихо сказал Гридя.

Вьюн хотел добавить ещё что-то, но Рябой, шедший впереди, даже не обернулся.

— Вьюн, если сейчас хоть один мешок заговорит твоим голосом, я тебя туда положу. Для порядка.

Вьюн открыл рот, посмотрел на Косаря и решил, что порядок ему пока не нужен.

Косарь шёл сбоку, у обочины. Чужая кровь на рукаве, чужое копьё в руке, свой щит разбит по краю. Он не хромал, не жаловался и не оглядывался на город. Только считал людей.

Я видел, как у него ходят глаза.

Рябой — цел. Вьюн — цел, хотя до сих пор иногда трогает щёку, куда я влепил ему пощёчину, когда он сорвался с ножом. Гридя — цел. Малой — с разрезанным ухом, но идёт. Ломоть держит ушибленную кисть прижатой к животу. Сивак прихрамывает, Осташ молчит, Борз и Лют тащат между собой чужой щит, будто боятся, что за него потом недоплатят.

Все живы.

Десяток Косаря вернулся без потерь.

У других такого не было.

У ворот нас ждали. Стража открыла боковую створу, отогнала зевак, дала пройти саням. Люди всё равно смотрели — из-под навесов, из-за плетней, от лавок у стены. На грязные лица, на чужие шлемы, на добычу, на мешки с головами.

Одна женщина у ворот быстро коснулась лба и груди. Не по-христиански, по-своему, старым движением, каким просят хоть кого-нибудь из богов не заносить беду в дом. Потом она заметила, что я смотрю, и опустила руку.

Через торг нас не повели.

Берест свернул отряд к отрядному двору у старых амбаров. Место было выбрано толково: с улицы почти ничего не видно, ворота крепкие, рядом длинный сарай, счётная изба, конюшня, навесы и ледник с тяжёлой дверью. Здесь добычу можно было разложить, раненых отделить от мёртвых, оружие посчитать и не давать всему городу глядеть, кто что принёс.

Во дворе сразу началась работа.

Никакого праздника. Никаких речей. Только люди, снег, кровь, железо и чужие распоряжения.

— Раненых к лекарям! — крикнул Берест. — Кто сам идёт —