Чужое лицо - Михаил Тут

Деньги после боя пахли руками.

Не серебром — потом, кожей, кровью, мокрой шерстью. Их высыпали на стол, пересчитывали и делили по десяткам. Сухой счётчик говорил, кому за что. За удержанный строй. За взятое оружие. За добычу. За живого языка, которого притащил другой десяток. За участие в уничтожении волхва.

“Участие”.

Хорошее слово. В него можно спрятать и страх, и дым, и мертвеца, который лезет на копьё, и человека, который стоит перед чужим колдовством, потому что на него оно действует хуже.

Нашему десятку дали больше.

Не так, чтобы остальные сразу полезли спорить, но достаточно, чтобы начали смотреть.

— У Косаря опять все вернулись, — сказал кто-то у двери. — Не десяток, а бабка-заговорница.

— Сам к нему попросись, — ответили рядом. — Он тебя за первый же шаг не в ногу в снег вобьёт.

— Зато живой будешь.

Косарь слышал. Лицо у него не изменилось.

Я тоже слышал.

Рябой взял свою долю, пересчитал быстро и убрал за пазуху. Вьюн пересчитывал дольше, не потому что не умел, а потому что любил сам звук монет. Гридя держал серебро на ладони, не веря, что оно всё его.

Мне дали больше, чем простому бойцу.

Не десятницкую долю, но заметно больше. Счётчик назвал это “за помощь десятнику при удержании ряда”. Косарь взял мой кошель первым, взвесил на ладони и протянул мне.

— За лишнюю работу, — сказал он.

— За твою?

— За мою.

Сказал спокойно. При всех.

Вьюн сразу поднял голову.

— Нечай, если тебе уже платят за работу Косаря, то ты скоро будешь бить нас вместо него? Я хочу заранее узнать, кто дешевле берёт за небрежный шаг.

Косарь посмотрел на него.

Вьюн кашлянул и снова занялся монетами.

Гридя всё ещё смотрел на свою долю.

— Ещё два таких боя, — сказал он тихо, — и кобылу куплю.

Вьюн оживился.

— Кобылу? Ты после мертвецов, дыма и премии думаешь о кобыле?

— Рабочую, — серьёзно сказал Гридя. — Не молодую. Молодая дорого. Главное, чтоб тянула. Куплю, уйду к земле. Батраком сначала. Потом, может, долю возьму.

— А если вдова попадётся с землёй? — спросил Вьюн. — Тогда тебе и кобыла не нужна.

Гридя посмотрел на него с подозрением.

— Кобыла всё равно нужна.

Рябой убрал деньги и усмехнулся.

— Вот потому Гридя дольше тебя проживёт. У него мечта умнее.

— Моя мечта тоже умная, — сказал Вьюн. — Моя мечта — чтобы у людей кошели были снаружи и плохо завязаны.

— И как, много намечтал?

Вьюн потряс своим кошелем.

— Столько я бы месяц по карманам тырил. Если ярмарка добрая, люди пьяные, стража сонная и никто не бьёт по рукам.

— Тебя бы поймали на третий день, — сказал Рябой.

Вьюн не обиделся.

— На пятый. В три дня я раньше попадался, когда маленький был.

Люди засмеялись.

Смех был ещё неровный. После боя он так и выходит: сначала будто через ушибленное горло. Человек смеётся и сам проверяет, может ли. Потом становится легче. На одну шутку. На один глоток. На короткий звон серебра.

Когда деньги раздали, Косарь вывел меня из счётной избы во двор.

Там уже темнело. У лекарской двери кто-то стонал. В сарае продолжали считать железо. У ледника стоял караульный, притопывал на месте и грел пальцы дыханием.

Косарь встал так, чтобы нас не слышали.

— Ты сегодня хорошо работал.

— Спасибо.

— Не торопись радоваться. Сейчас будет вторая половина.

Я молча ждал.

Он снял с рукава засохший кусок крови, растёр пальцами и бросил в снег.

— Люди уже болтают, что мой десяток удачливый. Вернулись все. Другие потеряли, я нет. Значит, у Косаря рука лёгкая, глаз верный, боги рядом ходят и прочую дурь, которую пьяные любят говорить.

— Пусть говорят.

— Пусть, — согласился он. — Но ты понимаешь, почему мы все вернулись.

— Потому что ты держал ряд.

— Не лижи сапог. Я от этого добрее не стану.

— Тогда потому что мы оба видели, где ряд ломается.

Косарь кивнул. Не похвалил, просто принял ответ.

— Вот это ближе. Но десятник здесь я. Не потому что красивее. И не потому что умнее всех. Потому что если в десятке два голоса, десяток дохнет быстрее. Ты помогаешь мне держать людей. Я сказал стоять — они стоят. Я сказал бить — бьют. Я сказал тебе вправить мозги Вьюну — вправляешь. Но если начнёшь командовать через мою голову, я тебе сам голову поправлю. Даже если после этого десяток станет хуже.

Он говорил без злости. Поэтому звучало серьёзнее.

— Понял, — сказал я. — Буду примерным младшим.

— Каким?

— Помощником десятника.

— Вот им и будь.

Он уже собирался уходить, но остановился.

— И ещё. Славу ешь мелко. Большой кусок в горле застревает. Особенно у тех, кто сам не заметил, как стал нужен.

— Это ты сейчас заботишься?

Косарь посмотрел на меня как на глупого.

— Я имущество берегу. Полезное.

Он ушёл к своим.

Леонтий стоял у стены сарая. Смотрел вслед Косарю.

— Он груб, но видит больше, чем показывает, — сказал он.

— Он только что назвал меня имуществом.

— Живым имуществом. Для наёмного отряда это почти нежность.

— Ты сегодня добрый.

— Нет. Просто ты опять ищешь, на что обидеться, чтобы не думать о главном.

— О чём?

Леонтий посмотрел на ледник.

— О том, что ты уже решил туда полезть.

Я поправил ремень с кошелем.

— Ещё не решил.

— Всеволод.

Ненавижу, когда мёртвые говорят твоё имя так, будто уже знают ответ.

— Решил, — сказал я. — Но мне нужен вор.

— И ты уже выбрал.

Я посмотрел туда, где Вьюн пытался доказать Гриде, что кобыла — это хорошо, но кошель с серебром лучше, потому что его не надо кормить овсом.

— Он сам сказал, что полезен.

— Пьяный человек многое говорит.

— Значит, потом проверим, насколько он был пьян.

Леонтий ничего не ответил. Только отвернулся к леднику.

К вечеру нас отпустили.

Не всех. Раненые остались у лекарей. Несколько человек поставили в караул у добычи и ледника. Но остальным дали день отдыха, премию и ночь без муштры. После такого боя это было почти милостью. Или расчётом. Усталый человек без пива начинает думать. А думать после мертвецов вредно для строя.

Пить пошли