Чужое лицо - Михаил Тут

— Нет.

— Тогда что?

— Куда делись волхвы Числобога с капищ.

Леонтий кивнул медленно.

— Разумный вопрос. Для безумного дела.

— Я учусь сочетать.

— Не шути.

— Я пытаюсь.

Он посмотрел на меня с жалостью. Это раздражало больше упрёка.

Вьюн вернулся не через заднюю дверь, а спереди.

Как обычный пьяный, который ошибся избой. На плече у него висел грязный мешок, из каких носят капусту или требуху. Лицо скучное, шаг неровный, но руки спокойные.

Он прошёл мимо хозяина, сел напротив и поставил мешок под стол.

— Никогда, — сказал он тихо, не глядя на меня, — больше не проси меня украсть то, что может смотреть из мешка.

— У неё нет глаз.

— Вот поэтому и хуже.

Мешок пах ледником, кровью и мокрой тканью.

— Видел кто?

— Если видел, то решил, что жить хочет. Замок плохой. Стражник пьющий. Дверь скрипит, но если кашлять в нужный миг, терпимо. Внутри темно. Люди, которые прячут голову среди голов, считают себя умными. Они правы. Я чуть сам не передумал.

— Подмена?

— Мерзлая требуха. Тяжёлая, противная, на ощупь ночью почти такая же. Если до утра не полезут смотреть, успеем вернуть.

— Вернём.

— Обязательно вернём, — сказал Вьюн. — Украсть голову навсегда — это уже не воровство, а приглашение беды в гости.

Я положил ему на стол монеты.

— Пиво. Жди здесь.

Он посмотрел на деньги, потом на мешок.

— Я голову крал, а смотреть не пойду?

— Нет.

— Нечестно.

— Зато живее.

Он подумал.

— Пиво большое?

— Большое.

— Тогда иди. Но если оно заговорит без меня, не пересказывай.

Я взял мешок.

На улице Леший ждал у сточной канавы.

Он сидел на корточках возле стены и ковырял палкой грязный снег. Не повернулся, когда я подошёл.

— Принёс, — сказал он.

— Тише.

— Это у тебя совесть громкая. Леший шепчет.

— У меня совесть давно охрипла.

Он поднял голову и оскалился.

— Хриплая тоже кусается.

Провёл меня не далеко.

Между кожевенными сараями и задними стенами дешёвых домов тянулся проход, куда даже мороз не мог принести чистоту. Под ногами лежали снег, зола, обрезки кожи, кости, мокрая солома, собачьи следы. Из канавы пахло тухлой водой. Где-то за стеной женщина ругалась на ребёнка, потом кашляла. Дальше двое мужиков спорили, пока один не ударил другого, и стало тихо.

Леший свернул в узкий закуток за сломанной телегой.

Там уже всё было готово.

На снегу углём и чем-то бурым были нарисованы кривые круги, линии, похожие на корни, и мелкие резы, от которых неприятно было отводить взгляд. В щели между брёвнами торчали маленькие свечи из грязного воска. Пламя дрожало синевато, хотя ветра почти не было. На земле лежала тёмная земля, не здешняя, не с улицы. Могильная. Я понял по запаху: сырость, старая глина, гниль, холод.

На обломке доски лежал нож.

Короткий, с тёмной рукоятью.

Рядом дёргалась связанная крыса.

— Это что? — спросил я.

— Рот открывать.

— Крысе?

— Волхву. Не тупи, княжич. Живое зовёт мёртвое. Кровь зовёт язык. Нож режет дорогу.

— Обычный нож?

Леший сразу стал серьёзным.

— Нет. Этим невинного убили.

Леонтий, стоявший за моей спиной, тихо сказал:

— Всеволод, не надо.

Я посмотрел на Лешего.

— Откуда нож?

— Нашёл.

— Где?

— Там, где плохие люди бросают то, чем сделали плохое. Леший не убивал.

— А взял.

— Нож уже знает безвинную кровь. Для такого дела это лучше нового железа.

Леонтий произнёс:

— Мерзость.

— Да, — сказал я. — Быстрее.

Я развязал мешок.

Голова выкатилась на грязную ткань.

Даже после ледника она не стала вещью. Кожа серо-жёлтая, борода слиплась, рот полуоткрыт. Там, где были глаза, темнели провалы, забитые льдом и чёрной коркой. На лбу, под грязью и кровью, виднелись резы меры. Старые линии и новые порезы поверх них. Кто-то не просто выколол ему глаза. Кто-то старательно испортил знак.

Метка под моей рубахой отозвалась болью.

Леший сел перед головой и начал шептать.

Сначала я не разбирал слов. Потом понял, что слов почти нет. Были обрывки: земля, язык, долг, кровь, тропа, назад. Он не молился. Не просил. Он торговался с тем, что ещё оставалось в мёртвом мясе.

Крыса забилась сильнее.

Леший схватил её за загривок. На миг старик перестал быть стариком. Рука у него стала точной, глаза сухими.

— Не смотри, если жалко, — сказал он.

— Не жалко.

— Врёшь, но не мешаешь.

Он полоснул ножом.

Крыса дёрнулась. Кровь пошла тёмной струйкой, горячей на морозе. Леший поднёс её к голове и окропил провалы глаз, лоб, губы, обрубленную шею. Потом прижал крысу к земле и держал, пока она не перестала шевелиться.

Свечи затрещали.

Голова шевельнула губами.

Я не сразу поверил. Нижняя челюсть дрогнула, потом ещё раз. В горле, которого почти не было, мокро щёлкнуло. Изо рта пошёл пар, но не тёплый. Холодный.

Леший поднял руку.

— Спрашивай. Коротко. Без хитрости. Что спросишь — то и получишь. Если получишь.

Я наклонился.

Запах ударил в лицо так, что глаза заслезились.

— Куда делись с капищ все волхвы Числобога?

Голова открыла рот шире.

Метка под рубахой сжалась так резко, что я едва не согнулся. Будто кто-то изнутри взял её двумя пальцами и повернул.

Губы мёртвого волхва начали складываться в слово.

— Ме...

Голова лопнула.

Не громом. Мокрым треском.

Лоб разошёлся, затылок брызнул костью в стену, серое мясо ударило мне в лицо, грудь, руки. Что-то горячее попало на губы. Я отшатнулся, сплюнул, врезался плечом в телегу и только тогда понял, что свечи погасли.

В закутке стало темно.

Слышно было, как где-то за стеной опять кашляет женщина.

Леший сидел на снегу и смотрел на остатки головы.

— Не должно, — сказал он.

Я вытер лицо рукавом. Только размазал.

— Что не должно?

— Всё верно было. Кровь взял. Рот открылся. Язык пошёл. Дорога была.

— У тебя “дорога” только что взорвалась мне в лицо.

— Не должно.

Я шагнул к нему.

— На волхвах Числобога ты это делал?

Он замолчал.

— Леший.

— Не было у меня волхва Числобога.

— Замечательно.

Я сплюнул ещё раз. Во рту остался вкус железа, тухлой крови и крысы.

— Ты угробил голову, которую надо вернуть. Облил меня мозгами. Чуть не поднял всю