Чужое лицо - Михаил Тут

враг, где свой. Ей было всё равно. Живое рядом. Движение рядом. Страх рядом. Смерть даст меру.

Я уже начал шаг.

— Дядь, — сказал Вьюн.

Не “Нечай”.

Не “стой”.

Дядь.

Слово ударило хуже ножа.

На миг передо мной оказался мальчишка в чужой рубахе, босой на снегу, с разбитой губой. Потом Ждан, который улыбается через кровь. Потом Буряй, которого держат четверо.

Я остановился.

Не сам. Скорее врезался в собственное тело и удержал его обеими руками изнутри.

Воздух вернулся рывком.

Я услышал, как хрипит один из мёртвых. Нет, не мёртвый. Умирающий. Где-то у стены широкого ещё трясло. Потом перестало.

Метка взяла и это.

Я согнулся и блеванул в грязный снег.

Пиво, желчь, кровь. Не знаю, чья. Во рту горело железом.

Вьюн не двигался.

Я вытер рот рукавом, но рукав был в крови, и стало только хуже.

— Видел? — спросил я.

Голос был чужой. Сухой. Низкий.

Вьюн кивнул.

Потом понял, что лучше словами.

— Видел.

— Если расскажешь...

Он быстро закивал.

— Не расскажу.

— Если по пьяни брякнешь, если намекнёшь, если пошутишь так, что кто-то начнёт думать, — не переживёшь и дня.

Он сглотнул.

— Я понял.

— Не понял.

Я шагнул ближе.

Он дёрнулся, но не убежал. Молодец. Или ноги не держали.

— Если узнают, меня поведут к волхвам, — сказал я. — Или к Бересту. Или сразу на верёвку. А тебя — рядом. Потому что ты видел. Потому что ты помог. Потому что ты врал про голову. Тебя тоже не оставят.

Вьюн смотрел мне в лицо и, кажется, впервые за всё время не пытался найти шутку.

— Я молчу, — сказал он. — Клянусь. Всем, чем вор клянётся, когда правда надо. Руками клянусь. Глазами. Да хоть языком. Хочешь — пить брошу.

— Не врёшь?

— Сейчас нет. Я если пить буду, могу начать болтать. А я жить хочу. Значит, всё. Пока не забуду, как ты... — он осёкся. — Пока не забуду, не пью.

— Не забудешь.

— Тогда долго не пью.

Он попытался улыбнуться.

Не вышло.

Я посмотрел на тела.

Пятеро лежали в проходе. Один у стены, двое почти рядом, один лицом в грязь, последний у ног Вьюна. Снег вокруг быстро темнел. До рассвета оставалось мало. Скоро кто-нибудь пойдёт за водой, за дровами, за похмельем, за чужими кошельками.

— Кошели, — сказал я.

Вьюн моргнул.

— Что?

— Деньги забери. Ножи тоже. Чтобы похоже было на обычную драку.

— Нечай...

— Делай.

Он несколько мгновений смотрел на меня, потом медленно опустился к ближайшему телу. Руки у него тряслись, но дело знали лучше головы. Он быстро снял кошель, нож, проверил рукав, пояс, сапог. На втором его почти вырвало, но он сдержался.

Я помогал.

Не потому что хотел добычи. Потому что руки нужно было занять.

У широкого за пазухой нашлись две монеты, кусок сушёного мяса и детский деревянный гребень. Гребень я чуть не выбросил, потом сунул обратно ему за пазуху. Не знаю зачем.

Наверное, у него тоже кто-то был.

Это ничего не меняло.

Когда мы вышли из прохода, Вьюн шёл на полшага дальше от меня, чем раньше.

Я не стал сокращать расстояние.

У казармы нас ждал Косарь.

Он сидел на ступени у входа, закутавшись в плащ. Не спал. В руке держал деревянную кружку. Рядом стояло ведро. Судя по пару, вода в нём когда-то была горячей. Давно.

Косарь поднял голову.

Посмотрел сначала на Вьюна, потом на меня.

На мою одежду. На руки. На кровь под подбородком. На Вьюнову белую рожу.

— Бабы, значит, — сказал он.

Вьюн открыл рот.

Я опередил:

— Не дошли.

— Вижу. Они вас сами нашли?

— Почти.

Косарь встал. Медленно. Так, как встаёт человек, который всю ночь ждал именно этого и теперь решает, кого бить первым.

— Я сказал: сделать глупость так, чтобы я не узнал.

— Ты не узнал.

Он показал на мою грудь.

— Это у тебя не “не узнал”. Это у тебя “Косарь, посмотри, я весь в чужой требухе”.

Вьюн неожиданно тихо сказал:

— На нас напали.

Косарь повернулся к нему.

— Я спрашивал?

— Нет.

— Вот и радуйся, что пока не спрашиваю.

Он открыл дверь казармы, но внутрь нас не пустил. Провёл вдоль стены к низкой пристройке. Мойня. Оттуда тянуло мокрым деревом, старой золой и холодной водой.

— Раздеваетесь. Моетесь. Одежду — в угол. Если от вас утром будет пахнуть так же, я сам сниму с вас кожу. Вьюн, если блеванёшь на пол, будешь языком мыть.

— Десятник, я уже почти...

— Ты уже почти покойник, но пока говоришь.

Вода в мойне действительно остыла.

Не ледяная, но достаточно холодная, чтобы тело после ночи сжалось до костей. Я снял верхнее, кольчугу, рубаху. Делал это так, чтобы Вьюн был у меня за спиной. Потом сел на лавку боком, повернувшись к стене.

На груди, под кожей, знак Числобога ещё пульсировал.

После пяти смертей он стал тяжелее. Не светился, не дымился, не делал ничего, что можно было бы показать пальцем. Но я чувствовал его так ясно, будто под ребра положили горячий камень.

Вьюн плескал воду себе на лицо и молчал.

Это тоже было непривычно.

Обычно он молчал только с набитым ртом или когда Косарь смотрел прямо на него. Сейчас он сидел на другой лавке, тёр руки до красноты и старался не смотреть на меня.

Старался слишком заметно.

— Что? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Ничего.

— Тогда мойся.

— Моюсь.

Косарь стоял за дверью. Не входил, но уходить не собирался.

— Там, в проходе, сколько было? — спросил он через дверь.

Я выжал тряпку.

— Пятеро.

— Все?

— Все.

За дверью стало тихо.

Потом Косарь сказал:

— И вы двое пришли сами.

— Как видишь.

— Вьюн, ты хоть одного?

Вьюн промолчал.

— Я спросил, — сказал Косарь.

— Нож выбил, — ответил Вьюн. — Одному.

— И?

Пауза вышла длинной.

— Нечай добил.

Косарь ничего не сказал.

Я почувствовал его молчание лучше любого вопроса.

Потом он бросил через дверь:

— Домоетесь — спать. Два часа. Потом на двор. Оба. Если сдохнете от недосыпа, я скажу, что так и было.

— За что? — спросил Вьюн слабым голосом.

— За баб.

Дверь хлопнула.

Вьюн долго тёр шею, хотя крови там не было.

—