Чужое лицо - Михаил Тут

Берест почти улыбнулся. Почти.

— Покажешь. Но не мне.

Он взял ремень со стола, зачем-то проверил пряжку, положил обратно.

— Косарь говорит, ты полезен в десятке. Люди слушают. Иногда слишком.

— Десятник Косарь.

— Рад, что ты это помнишь. Помни дальше.

— Помню.

Бородатый волхв наконец заговорил:

— Сулица твоя?

Голос у него был низкий, сухой. Не старческий. Просто человек привык говорить так, чтобы лишнее не выпало.

— Моя.

— Откуда?

— С дороги.

— Дорога щедрая.

— Если выжить.

Он посмотрел мне в глаза. Не понравилось ему ничего. Ни ответ, ни я, ни, скорее всего, сама сулица.

Берест поднял руку, останавливая следующий вопрос.

— Иди. Работай с Косарём. Но знай: я буду за тобой смотреть.

— Я заметил.

— Нет, — сказал он. — Пока ты только думаешь, что заметил.

Я вышел из избы с сухим ртом.

На дворе мороз показался легче, чем воздух внутри.

Леонтий ждал у стены.

— Он сказал “при Меровичах”, — произнёс он.

— Сказал.

— И ты промолчал.

— Не каждый раз надо бросаться на слово, как собака на кость.

— Разумно.

— Не привыкай.

Косарь нашёл меня у оружейного навеса.

— Чего хотел сотник?

— Узнать, как я убил мертвеца.

— И?

— Я сказал, что не знаю.

— Врёшь?

— Нет.

Косарь посмотрел на меня. Потом на сулицу, которую я взял у навеса.

— Плохо, когда человек не знает, чем он опасен.

— Лучше, чем если знает и врёт?

— Не уверен.

Он сплюнул в снег.

— Ладно. Раз сотник тебя не повесил и не отдал волхвам, будешь работать.

— Я уже работаю.

— Будешь больше.

Так я стал не только бойцом в десятке.

Неофициально. Без должности. Без нового кошеля. Просто Косарь начал использовать меня там, где раньше сам тратил голос и палку.

Если Гридя опять путал сторону, Косарь уже не бил его сразу.

— Нечай, вправь.

Я подходил, ставил его плечи, разворачивал стопу.

— Ты не дверь в избу закрываешь. Щит не перед собой держи, а рядом с соседом. Видишь щель?

— Вижу.

— Через неё тебе нож в живот придёт. Закрой.

Гридя закрывал.

Если Малой уставал и начинал опускать копьё, Косарь кивал мне.

Я заставлял его держать древко на вытянутых руках, пока плечи не начинали дрожать.

— Больно? — спрашивал я.

— Да.

— Хорошо. В бою будет хуже, зато не сразу.

Малой ненавидел меня в эти минуты. Потом благодарил глазами, когда Косарь проходил мимо и не бил.

Вьюна я заставил отрабатывать выбивание ножа.

Он сначала шутил.

Потом понял, что я помню, как он сделал это ночью.

И стал работать молча.

— Ещё раз, — сказал я.

— Я уже понял.

— Тело не поняло.

— У моего тела своё мнение.

— Тогда переубеди.

Он переубеждал. Сначала криво. Потом лучше. На пятнадцатый раз выбил нож у Борза так, что тот отлетел в снег.

Вьюн посмотрел на меня.

Не с прежним страхом. С осторожной злостью и гордостью.

— Вот теперь?

— Теперь один раз получилось. Делай ещё.

— Ты хуже Косаря.

— Косарь тебя бьёт. Я учу.

— Разница тонкая.

— Зато живая.

После этого он всё-таки улыбнулся.

Не как раньше. Но уже не как человек, который ждёт удара в горло.

Я добавил к муштре то, что здесь почти не делали.

Не потому что был умнее всех. Просто в моей прежней жизни тело считали оружием, а оружие без ухода быстро ломается.

Люди бегали до оврага и обратно. Сначала ругались. Потом ругались громче. Потом перестали, потому что дыхания не хватало.

Мы висели на балке в сарае, пока пальцы не разжимались сами. Держали щиты на вытянутых руках. Поднимались из грязи со щитом и копьём, не бросая ни того ни другого. Таскали брёвна вдвоём и вчетвером. Боролись в парах. Учились падать так, чтобы не выбить себе дух и не оставить шею под чужим сапогом.

Косарь сначала смотрел на это как на дурь.

На третий день сам поставил Сивака следить, чтобы никто не срезал круг до оврага.

На пятый Берест пришёл посмотреть.

Ничего не сказал. Постоял у ворот, посмотрел, как Малой блюёт после бега, как Вьюн висит на балке и матерится уже без слов, как Гридя поднимается из грязи со щитом в руках, хотя проще было бы бросить. Потом ушёл.

На следующий день такие же упражнения велели делать ещё двум десяткам.

Вьюн сказал:

— Вот теперь нас точно возненавидят.

Гридя, тяжело дыша после бега, ответил:

— Зато живые будем.

Вьюн посмотрел на него с уважением.

— Ты это сам придумал или кобыла подсказала?

Гридя не обиделся.

— Кобыла умная будет.

Постепенно в десятке стало меньше лишнего шума.

Не потому что люди стали солдатами. Нет. Вьюн всё равно болтал. Рябой язвил. Гридя мечтал о кобыле. Малой старался выглядеть старше и от этого выглядел моложе. Косарь бил, когда считал нужным. Но теперь в их движениях появлялась привычка искать соседа. Проверять щит рядом. Не выскакивать одному. Не падать так, чтобы сломать весь ряд.

И ещё появилась неприятная вещь.

Когда кто-то не понимал, что делать, он всё чаще смотрел на меня.

Не сразу на Косаря.

Сначала на меня.

Я ловил эти взгляды и каждый раз переводил их туда, куда надо.

— Косарь сказал держать — держишь.

— Десятник велел назад — назад.

— Не на меня смотри. На ряд.

Косарь это видел.

И молчал.

Пока.

Вечером после седьмого дня муштры он остановил меня у пустого сарая. Остальные уже ушли к казарме. Вьюн тащил Гридю за рукав, доказывая ему, что человек, который хочет купить кобылу, обязан хотя бы раз проиграть деньги в кости, чтобы понять цену серебра. Гридя сопротивлялся с достоинством.

Косарь дождался, пока они отойдут.

— Ты тянешь их к себе.

— Я не зову.

— От этого хуже. Если бы звал, я бы по зубам дал, и всем понятно. А так ты делаешь дело. Полезное. Правильное. И они сами начинают смотреть.

— Десятник ты.

— Пока они это помнят — да.

Он стоял близко. Не угрожающе, но и не мирно. Косарь редко говорил о том, что чувствует. Сейчас говорил не о чувствах. О строе.

— В бою человек смотрит туда, где ждёт приказа, — сказал он. — Если половина ждёт от меня, половина от тебя, ряд ломается.