Чужое лицо - Михаил Тут

Я медленно повернул голову.

Он сразу поднял руки.

— Не так. Я не спрашиваю. То есть спрашиваю, но не чтобы знать. Просто ты всё время отворачиваешься.

— Шрамы.

— Я видел шрамы.

— Не эти.

Он посмотрел на стену.

— Понял. Не видел. Не спрашивал.

— Молодец.

— Я сегодня очень умный.

— От страха.

— Да, — сказал Вьюн. — От страха.

Спали мы мало.

Я лёг на свою лавку уже почти при свете. В казарме храпели, стонали, кто-то ругался во сне. Вьюн лёг через проход, отвернулся к стене и не пошевелился до самого подъёма. Не знаю, спал ли. Я — нет. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел, как он стоит у стены с поднятыми руками, а я уже выбираю, куда ударить.

На двор нас выгнали после короткого отдыха.

Отряд ещё не пришёл в себя после боя, но отдых закончился. День премии прошёл. Пиво выветрилось. Кости ныли. Раны тянули. Теперь снова работа.

Косарь поставил наш десяток отдельно.

— Длинные копья, — сказал он. — Щиты. Ряд.

Люди застонали не вслух, но лицами.

— Кто хочет жаловаться — шаг вперёд, — добавил Косарь.

Никто не шагнул.

Началась муштра.

Не красивая. Не такая, где люди одновременно поворачиваются, будто их один верёвкой дёргает. У нас всё было грубее. Встать плечом к плечу. Не выставлять копьё соседу в ухо. Не отводить щит так, чтобы открыть живот. Не пятиться, когда на тебя давят. Делать шаг назад всем рядом, а не каждому отдельно. Падать — в сторону, а не под ноги своим.

Гридя путал правую и левую, когда уставал. Малой слишком рано вытягивал копьё и быстро выдыхался. Вьюн после ночи был тихим и оттого работал лучше обычного. Рябой молча поправлял соседей древком — не сильно, но так, что запоминали. Ломоть держал щит крепко, зато забывал двигать ноги. Осташ злился на каждую ошибку и от злости ошибался чаще.

Я тоже ошибался.

Меч на поясе не делал меня мечником. Когда Рябой взялся снова показать мне простую связку, он три раза подряд выбил у меня клинок.

— Ты всё ещё дерёшься так, будто меч — это длинный нож, — сказал он.

— А он не длинный нож?

— Для тебя пока палка с острым краем.

Он поднял мой меч с земли, протянул рукоятью вперёд.

— Не хватайся за него, как за горло должника. Дай железу ход. Ноги ставь раньше руки. Если рука пошла одна, ты уже проиграл.

— Покажи ещё.

Рябой посмотрел на меня внимательнее. Обычно люди после третьего выбитого меча начинают злиться или оправдываться. Я не оправдывался. Мне надо было научиться.

Он кивнул.

— Смотри.

Показывал он без лишних слов. Короткий шаг. Поворот бедра. Клинок не рубит сам по себе — его ведёт всё тело. Ошибка у меня была та же, что с конём: тело Святослава что-то помнило, я мешал. Когда переставал думать слишком много, получалось лучше. Стоило решить “сейчас правильно” — всё разваливалось.

С луком было хуже.

Я мог попасть в щит на близком расстоянии. Иногда. Если щит стоял спокойно и не издевался. Вьюн после второго моего промаха оживился настолько, что забыл бояться.

— Нечай, может, тебе дать лук побольше? Чтобы если не попадёшь стрелой, хоть самим луком добил.

Я посмотрел на него.

Он сразу вспомнил ночь и опустил глаза.

Плохо.

Я не хотел, чтобы он всю жизнь вздрагивал от каждого моего взгляда.

— Дай свой, — сказал я.

Вьюн осторожно протянул лук.

Я вложил стрелу, натянул, прицелился и промазал ещё хуже.

Рябой хмыкнул.

Вьюн не выдержал. Сначала зажал рот, потом всё-таки фыркнул.

— Ладно, — сказал я. — Живой.

— Кто? — спросил он.

— Ты.

Он понял. Не сразу, но понял. И кивнул.

Косарь видел это. Косарь видел вообще слишком много.

После полудня меня вызвали к сотнику.

Берест сидел в длинной избе, где обычно считали припасы и ругались из-за потерь. На столе лежали две восковые таблички, нож, кружка остывшего взвара и ремень с чужой пряжкой. У стены стоял бородатый волхв. Тот самый, что нёс голову Числобогова мертвеца. Молодого рядом не было.

Мне это не понравилось.

Берест показал на лавку.

— Садись.

Я сел.

Не слишком близко к столу. Не слишком далеко. Сулицы при мне не было — её оставили с оружием у входа. Это тоже не понравилось.

Берест постучал пальцем по столу.

— В деревне ты мертвеца сулицей положил.

— Положил.

— Другие копья его не брали.

— Брали. Просто плохо.

— Не играй словами.

Он не злился. Пока. Говорил устало, но ровно. Человек, который за день выслушал слишком много вранья и теперь заранее не любит любое новое.

— Мне сказали, что мертвец шёл на копья, пока ты не ударил. После твоего удара лёг и больше не встал.

— Так было.

— Почему?

— Если бы знал, уже сказал бы.

Бородатый волхв у стены чуть шевельнулся.

Берест заметил.

— Ты можешь научить других?

— Бить сулицей? Могу.

— Не прикидывайся дурнее, чем есть.

— Тогда нет. Не могу научить тому, чего сам не понимаю.

Берест откинулся назад.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Плохо.

— Удобно. Вот как. Полезное умение есть, объяснения нет, научить нельзя. А времена такие, что полезное прятать грешно.

Он сказал “грешно” странно. Не по-церковному, просто как слово, которое пришло на язык. Потом поморщился, будто сам себе не понравился.

— Сейчас жизнь тяжёлая, — продолжил он. — Не то что при Меровичах...

Он осёкся.

Слишком поздно.

Я опустил взгляд на стол, чтобы не выдать лицо.

Берест тоже понял, что сказал. Пальцы у него перестали стучать по дереву.

В избе стало тихо.

Волхв смотрел на меня.

Не на лицо. Ниже. Туда, где под одеждой была метка. Видеть он её не мог. Но, может, ему и не нужно было видеть глазами.

— При Меровичах мертвецы тоже вставали, — сказал я.

Берест принял смену темы.

— Реже.

— Значит, теперь всем придётся учиться чаще бить по голове.

— Ты хорошо уходишь от вопросов.

— Я плохо отвечаю на те, где ответа нет.

Он посмотрел на меня долго.

— Ты не похож на обычного наёмника, Нечай.

— Обычные долго не живут.

— И на простого ратника не похож.

— Мечом плохо работаю, из лука ещё хуже. Могу