Чужое лицо - Михаил Тут

— Я не собираюсь тебя подсиживать.

— Верю.

Я удивился.

Он заметил.

— Думаешь, я совсем дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот толкаешь их ко мне. Только это не всегда работает.

— Тогда скажи сотнику, чтобы дал мне новый десяток.

Косарь прищурился.

— Вот как?

— Зелёных. Самых тупых. Тех, кого не жалко, если я ошибусь. Ты перестанешь терять голос в споре со мной. Я перестану мешать тебе в твоём десятке.

— И станешь десятником?

— Нет. Стану тем, кому дали десяток, потому что другого места не нашли.

— Красиво врёшь.

— Плохо. Я не хочу десяток.

— Почему?

Я посмотрел в сторону казармы.

Там Вьюн всё-таки втолкнул Гридю внутрь, а тот на пороге обернулся и проверил, не потерял ли кошель. Малой ругался с Борзом из-за места на лавке. Рябой шёл последним, спокойно, будто уже знал, кто ночью захрапит первым.

— Потому что десяток — это свои, — сказал я.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

— Вот теперь не врёшь.

Он развернулся и пошёл к казарме.

— Я подумаю.

— О чём?

— О том, как убедить сотника дать тебе людей и не пожалеть об этом раньше первого боя.

Я остался у сарая один.

Леонтий вышел из темноты.

— Ты сам попросил то, чего боишься.

— Да.

— Почему?

Я тронул грудь там, где под рубахой сидела метка.

После пяти ночных смертей и дней муштры она уже не казалась полной. Сила была. Но меньше, чем хотелось. Мера уходила в тело, в боль, в удержанные движения, в то, что я всё время не делал, хотя мог.

А впереди будут бои.

Мертвецы. Волхвы. Засады. Люди, которые смотрят на меня раньше, чем на своего десятника.

Если снова придётся спасать своих, платить будет нечем.

— Потому что потом будет поздно, — сказал я.

Леонтий смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.

— Что ты задумал?

Я не ответил.

Ответ уже был.

Нужно не ждать, пока смерть придёт за своими. Нужно заранее иметь чем выкупить лишний миг.

Если мера пустая, Гридя умрёт. Вьюн умрёт. Косарь умрёт. Кто-нибудь обязательно не успеет поднять щит, шагнуть в сторону, пригнуться под стрелой.

Если мера полная, я смогу вернуть один удар сердца.

Может быть, два.

Значит, в следующих боях я должен идти туда, где умирают чаще.

В первые ряды.

Глава 18 Учебные смерти

После той ночи Вьюн почти бросил пить.

Не навсегда, конечно. Чудес не бывает, а если и бывают, то обычно за них потом снимают кожу. Но первые дни он держался. Сидел в пивной, смотрел на кружку так, будто там не пиво, а чужой кошель за решёткой, и потом с тяжёлым вздохом отодвигал её Гриде.

— На кобылу, — говорил он.

Гридя связь между пивом и будущей кобылой понимал плохо. Зато понимал, что добро пропадать не должно. Поэтому пил. Аккуратно. С уважением к чужому подвигу.

Косарь это заметил.

Косарь вообще замечал слишком много. Как Вьюн теперь садится боком, чтобы видеть и дверь, и меня. Как я в мойне поворачиваюсь грудью к стене. Как люди после занятий всё чаще смотрят на меня, когда не понимают, что делать. Не на него, официального десятника, а на меня — непонятно кого с сулицей, плохой стрельбой из лука и дурной привычкой выживать там, где нормальный человек обязан лечь и перестать портить начальству настроение.

Но Косарь не спрашивал.

Умный десятник не спрашивает сразу. Он складывает в голову. Потом достаёт, когда вопрос можно использовать как дубину.

Муштра после отдыха пошла веселее.

В смысле — хуже.

Длинные копья, щиты, ряд, шаг, ещё шаг, назад, снова вперёд. Не выворачивать древко соседу в ухо. Не пятиться одному. Не открывать дыру между щитами. Не лезть с ножом, когда тебе велели стоять. Не падать под ноги своим. Не делать умное лицо, когда тупишь ногами.

Последнее особенно плохо давалось Малому. У него лицо умнело каждый раз, когда тело делало глупость.

Косарь сначала правил сам. Рукой, сапогом, древком, коротким словом. Потом стал кивать мне.

— Нечай. Вправь.

Вот так я и получил должность. Без жалованья, без звания, без торжественного объявления. Очень по-нашему: работы прибавили, власти не дали, спасибо сказать забыли. Зато полезно.

Гридя путал стороны, когда уставал. Я подходил, ставил ему плечо, разворачивал стопу.

— Щит не перед рожей держи. Рожа твоя от этого красивее не станет. Щит держи рядом с соседом. Видишь дыру?

Он смотрел, моргал, потом понимал.

— Через неё мне ножом?

— Если повезёт — ножом. Если не повезёт — копьём. Копьё длиннее, радости меньше.

Гридя закрывал щель так старательно, будто за ней уже стояла та самая рабочая кобыла и ждала, выживет хозяин или нет.

Кобыла у него постепенно превратилась не в животное, а в религию. У нормальных людей боги, капища, обеты. У Гриди — кобыла. Старая, рабочая, не брыкливая, чтобы пахать. Слушал он про неё чаще, чем про Мокошь, Велеса и прочих ответственных за сельское хозяйство лиц.

И, если честно, кобыла звучала надёжнее.

Вьюна я гонял на нож.

Он сперва пытался шутить, потом понял, что дело не в развлечении. После той ночи в проходе до него дошло: ловкость нужна не только для чужих кошелей. Иногда между твоим горлом и чужой рукой стоит ровно одно правильное движение. И если его не выучить, потом уже некому будет рассказывать, что ты честный вор и вообще случайно мимо проходил.

— Ещё раз, — говорил я.

— Да понял я.

— Ты понял. Рука нет.

— У моей руки богатый внутренний мир.

— Вот и выбей из неё дурь.

Он ругался, но делал. Шаг в сторону. Удар снизу по кисти. Плечо наружу. Не хватать лезвие, потому что пальцы потом обратно не пришивают. Да и некому, если честно. Местные лекари и зуб-то выдирали с таким видом, будто спорят с судьбой, а уж пальцы...

Сначала выходило криво. Потом лучше. Когда Вьюн впервые выбил нож у Борза так, что тот улетел в снег, он посмотрел на меня с гордостью, которую тут же попытался спрятать.

Не вышло.

— Ну? — спросил он. — Теперь я страшный человек?

— Пока неприятный.

— Для начала сойдёт.

С мечом всё было наоборот. Там неприятным человеком был Рябой.

— Ты опять держишь его как длинный