Чужое лицо - Михаил Тут

Инвалиды при санях зашевелились быстрее здоровых. Хромой ругался на тех, кто медлил. Безухий распределял носилки. Старик с бельмом стоял у лекарской двери и одним взглядом решал: этого внутрь, этого под навес, этого поздно, этого перевязать и оставить.

Когда с саней сняли конного с пробитым бедром, он закричал. Не по-боевому. В бою человек орёт коротко, потому что некогда. Здесь крик получился длинным, мокрым, с хрипом. Его держали четверо, а нога всё равно дёргалась.

Гридя остановился и уставился на него.

Я толкнул его плечом.

— Щит сдавай.

— Он же...

— Ты ему своим лицом не поможешь. Сдавай щит.

Он отвёл взгляд и пошёл туда, куда шли остальные.

Добычу складывали в закрытом сарае, под присмотром людей Береста. Не сваливали на виду у стены, как деревенскую солому. Сначала оружие: копья отдельно, мечи отдельно, ножи в бочку, луки к дальней стене, стрелы на стол. Потом доспехи, шлемы, щиты, ремни, кошели, сбруя, полотна, меха, мешки с зерном, железные вещи, снятые с мёртвых и найденные в разграбленных дворах.

У каждой кучи стоял человек с палкой и ножом. Лицо у каждого было такое, что спорить с ним из-за лишнего ремня хотелось только мёртвому.

Тела складывали дальше, ближе к леднику.

Своих отдельно. Чужих отдельно. Безголовых — ещё дальше. Волхвы ходили между ними и проверяли, чтобы ничего морановское не осталось недоделанным. Бородатый несколько раз приседал у трупов, трогал пальцами снег под шеей, смотрел на обрубки. Молодой держался позади и старался не наступать в кровь.

— Вот теперь я понимаю, за что им корм дают, — пробормотал Вьюн. — Ходить среди мертвяков и делать вид, что так и надо.

Рябой услышал.

— Тебе бы не доверили. Ты бы и у мёртвого пояс проверил.

— А если пояс хороший?

— Вот поэтому не доверили.

Вьюн обиделся, но не сильно. Он уже глазами искал, где счётчик будет выдавать долю.

Потом в ворота внесли тело волхва.

Его не бросили к остальным.

Четверо несли его на длинных жердях, завёрнутого в тёмный плащ. Плащ был чужой, мокрый по краю, местами пропитанный кровью. Там, где должна была быть голова, ткань проваливалась. Голову несли отдельно — в небольшом мешке, слишком крепко перевязанном для простой мёртвой головы.

Мешок держал сам бородатый волхв.

Не передал стражнику. Не положил на сани. Держал обеими руками, прижав к груди, и никого близко не подпускал.

Я шагнул так, будто просто ищу место для щита.

На лбу у мёртвого, когда плащ немного съехал, мелькнул знак. Не весь. Кусок. Но мне хватило.

Мера.

Не такая, как у меня под рубахой. У волхва знак был старый, вырезанный и заживший, а потом испорченный свежими порезами. Кто-то водил ножом по уже существующей метке, будто хотел не снять её, а изуродовать.

Под одеждой у меня кольнуло.

Не сильно. Достаточно, чтобы я понял: это не случайный труп.

Голову мёртвого волхва унесли к леднику.

— Кто он? — спросил я.

Берест стоял у двери ледника. Рядом с ним — сухой человек в серой свите, счётчик или писарь. Двое стражников уже поднимали жердь с двери.

Берест повернул голову не сразу.

— Не твоё дело.

— Его тащили морановичи.

— Если тащили они.

— А кто ещё?

Берест посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который полез рукой под закрытую крышку.

— Когда тебе велят разбирать мёртвых волхвов, тогда и будешь спрашивать. Сейчас сдай оружие и получи долю.

Бородатый волхв даже не сделал вид, что не слышит. Молодой отвёл глаза.

Это было хуже незнания.

Когда человек не знает, он смотрит пусто или раздражённо. Эти знали что-то и не хотели, чтобы я стоял рядом.

Дверь ледника закрыли. Жердь опустили. На петлю повесили железный замок.

Леший появился у меня за спиной так тихо, что я заметил его сначала по запаху. Сырая шерсть, земля, старая зола и что-то кислое, как трава, сгнившая под снегом.

— Глаз нет, — сказал он тихо. — Рот есть.

Я не повернулся.

— Уйди.

— Леший уже ушёл. Это так, тень осталась.

— Здесь люди.

— Людей много. Все заняты: кровь носят, железо считают, чужие зубы в мешки кладут. Никому до лешего дела нет.

Я поставил щит к стене и только тогда посмотрел на него.

Леший стоял между штабелем дров и сараем. Шуба на нём была чужая, большая, с прожжённым рукавом. Волосы торчали из-под шапки, в бороде застряла солома. Если не знать, что это за тварь, можно принять за городского дурня, который пришёл погреться возле отряда и стащить кусок хлеба.

Глаза выдавали.

Один косил в сторону, второй смотрел на ледник слишком ясно.

— Чего тебе? — спросил я.

— Голова ответить может.

— Мёртвая?

— Мёртвая голова лучше живой иногда. Живая врёт, боится, торгуется. Мёртвая уже всё потеряла. Надо только успеть, пока язык не стал просто мясом.

Он сказал это без обычного пляса. Даже не улыбался.

— Ты можешь её разговорить?

Леший провёл грязным ногтем по губе.

— Не разговорить. Позвать назад то, что застряло. Один ответ выдавить можно. Иногда два слова. Иногда одно. Если вопрос хороший.

— А если плохой?

— Тогда узнаешь, что был дурак.

— Цена?

— Будет грязно.

— У тебя всё грязно.

Он дёрнул щекой, будто хотел засмеяться, но не стал.

— Это голова волхва. Да ещё такого. Грязь — самое мягкое.

Я посмотрел на ледник.

Замок. Двое стражников. Волхвы. Берест. Ночь впереди.

Вопросов было много. Кто он. Почему без глаз. Почему морановичи тащили его через разграбленную деревню. Почему Берест сразу спрятал голову. Что значит исковерканная мера на лбу.

Но один вопрос был важнее.

Где остальные.

Где волхвы Числобога, если капища пустые.

Косарь подошёл сбоку, и Леший исчез за дровами так быстро, будто его туда втянуло.

— Ты с кем шептался? — спросил Косарь.

— С собой.

— Плохая привычка. За такое либо волхвом станешь, либо дураком. И тех и других в отряде хватает без тебя.

Он посмотрел на ледник, потом на меня.

— К мёртвому волхву не лезь.

— А если он сам ко мне полезет?

— Тогда зови. Я ему ещё раз голову сниму.

Косарь сказал это без улыбки. Потом ткнул большим пальцем в сторону счётной избы.

— Деньги дают. Пойдём, пока Вьюн не решил, что