Чужое лицо - Михаил Тут

Молодой сел обратно, но уже не ел.

Старший смотрел на меня внимательно.

— Докажешь?

— Нет.

— Тогда почему должен верить?

— Не должен.

— Зачем сказал?

— Чтобы вы знали, какую правду несёте, если решите нести.

Старший усмехнулся без радости.

— Нам бы свои ноги донести.

— Борята врёт, — сказал я. — Его не околдовали морановичи. Он знал, что делает. Велесовичи не спасли его от морока. Они купили его раньше, а теперь прикрывают сказкой. Морановичи тоже не спасители. Они грабят, жгут и поднимают мёртвых, когда им надо. Но приказ топить меня шёл через Боряту.

Молодой сглотнул.

— Через Боряту или от Боряты?

Я посмотрел на него.

— Для тех, кто держал меня под водой, разницы не было.

Старший долго молчал.

Потом спросил:

— Чего хочешь от нас?

— Чтобы рассказали.

— Где?

— Где споёте. Где пустят ночевать. Где дадут хлеб. На торге. У колодца. У печи. Не песней, если боитесь. Словом.

Молодой хрипло рассмеялся.

— Если боимся? Конечно боимся.

Молчаливый сказал:

— За такое язык режут.

— Или вешают, — добавил молодой. — Велесовичи не любят, когда их сказки портят.

Старший сказал:

— И Борята не любит. И морановичи не любят. И князья вообще мало что любят, кроме своей правды.

Я достал из мешка ещё хлеба и положил рядом с первым куском.

— Я не прошу петь обо мне как о святом. Скажите проще: княжич, может, жив. Борятина сказка про морок удобна велесовичам. Морановичи жгут сёла. Кто идёт в ополчение, пусть знает, кого защищает.

Старший покачал головой.

— «Может, жив» — слабое слово.

— Сильное слово вас убьёт быстрее.

Он посмотрел на меня почти с уважением.

— Это верно.

Молодой спросил:

— А если мы уйдём и ничего не скажем?

— Значит, ничего не скажете.

— И ты нас не тронешь?

— Сейчас нет.

— А потом?

Старший зло шикнул на него:

— Хватит, Добрята.

Но вопрос уже прозвучал.

Я ответил:

— Потом у меня будут другие заботы. Если доживу.

Молодой кивнул, но не успокоился.

— А если скажем не так?

Я посмотрел на него.

— Тогда это будет ваше слово. Не моё.

— И всё?

— Нет. Потом оно может вернуться ко мне.

Он понял. Все трое поняли.

И испугались сильнее.

Не потому что я угрожал громко. Как раз наоборот. Я сидел у маленького костра, ел с ними хлеб, держал руки на виду и говорил спокойно. От этого, кажется, было хуже.

Старший положил ладонь на посох.

— Донесём, что слышали.

— Не «слышали», — сказал молодой. — «Один человек сказал».

— Нет, — возразил молчаливый. — Так сразу найдут.

Старший подумал.

— Скажем иначе. Будто из Мерова люди вышли. Будто кто-то у реки видел. Будто велесовы сами меж собой спорили. Слух должен иметь много матерей, тогда его труднее убить.

Я кивнул.

— Делайте как умеете.

— А ты куда? — спросил молодой.

— К человеку, который может помочь.

— К какому?

— Лучше тебе не знать.

Он сразу отвёл взгляд.

— И верно.

После этого говорили меньше.

Они поделились водой. Я дал им ещё сала. Молодой всё же достал гусли, но играть не стал. Просто провёл пальцами по струнам, проверяя, не ослабли ли от холода. Тихий звук прошёл по стоянке и сразу исчез в лесу.

Я спал урывками. Просыпался от каждого шороха. Один раз увидел, что старший не спит и смотрит в мою сторону своим белёсым глазом.

— Боишься? — спросил я.

— Да.

— Меня?

— И тебя.

— А ещё?

— Всех, кто завтра может стать властью.

Утром мы разошлись без песен.

Калики пошли дорогой. Я — лесом, почти рядом, но так, чтобы нас не видели вместе. Перед уходом старший остановился и сказал:

— Если ты правда Святослав Мерович, запомни одно.

— Что?

— Люди повторят правду, если за неё не слишком больно бьют. А если больно — повторят то, за что дадут жить.

— Запомню.

— Не запомнишь. Пока сам не начнёшь бить.

Он пошёл за своими.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Леонтий стоял рядом.

— Веришь им?

— Нет.

— Тогда зачем рассказал?

— Потому что молчание уже работает на Боряту.

День прошёл в прятках.

Я двигался к Горыне медленно, злее с каждым новым разъездом. Дорога то приближалась, то уходила в сторону. Иногда приходилось вести кобылу по глубокому снегу между деревьями. Иногда я ехал, пригнувшись, чтобы ветки закрывали меня от тракта.

Дважды я видел людей Боряты. Не знал их по лицам, но узнавал по тому, как они держались на дороге: уже не просто едут, а проверяют. Останавливают телеги. Заглядывают под рогожу. Смотрят на мужчин без шапок, на сапоги, на мешки, на руки. Один раз при мне с телеги стащили парня лет двадцати, заставили снять тулуп, повернули лицом к свету. Искали раненого. Искали меня.

Я лежал в овраге, держал кобылу за морду и слушал, как парень оправдывается:

— Я с мельницы! Спросите у Луки! Я с мельницы!

Ему ударили по затылку не сильно, больше для порядка. Потом отпустили.

После этого я ещё час не выходил.

Ближе к закату дорога пошла между холмами. Лес стал гуще, старее. Ели стояли так плотно, что между ними уже лежала синяя тень. Кобыла устала, спотыкалась и всё чаще тянулась к дороге, где идти было легче.

Я не пускал.

С тракта донёсся шум: несколько лошадей, голоса, звяканье железа. Ехали не двое и не трое. Я сразу спрыгнул, едва не упал из-за бедра, схватил кобылу под уздцы и потащил в сторону. Она заупиралась. Я ударил её ладонью по шее, не сильно, но резко.

— Тихо.

Шум на дороге стал ближе. Один из всадников рассмеялся. Другой сказал:

— К ночи бы до заставы.

Ему ответили:

— Если опять всех пеших смотреть будем, к утру доедем.

Я увёл кобылу глубже в лес. Снег там был выше колена. Ветки били по лицу. Рана в боку снова открылась или только показалось — под повязкой стало мокро и тепло.

Наконец дорога исчезла за стволами.

Я остановился у небольшого склона и потянул кобылу вниз, в тень. Она поскользнулась, фыркнула, едва не потащила меня за собой. Я удержал.

Отряд проехал мимо. Голоса стихли не сразу, ещё долго перекатывались между