Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

назвался Леоном Кимом, и они втроем замечательно просидели всю ночь за разговорами, Галка отвлекалась, только чтоб детей покормить и спать уложить, так было интересно. Много чего секретного и удивительного услышала она в ту ночь, но поразили ее больше всего две темы. Одна — когда заспорили о школьной литературе. Очень сложная задача перед советской властью встала — на книгах каких писателей учить детей? И скромный тихий Леон вдруг сказал с непоколебимой убежденностью:

— Не в книгах сложность, не в писателях. Учить по любым книгам можно. Вся сложность — в преподавателях. Талантливых педагогов мало, и тех давят, а государство и не смотрит, важными делами занято. Талантливый педагог по любой книге научит, а бесталанный и гениальную книгу испортит.

Дмитрий Иванович тут же по своей привычке в спор кинулся, но Леон явно знал его манеру, потому что перебил коротко и неожиданно властно:

— «Мать» Горького. О чем книга?

— О революционной борьбе рабочего класса против буржуев, против царизма, — осторожно сказал Дмитрий Иванович, как будто опасался подвоха. — О стремлении рабочих к новой, светлой жизни. Так в школе нас учили.

— Вот именно, в школе. А ничего, что рабочий класс, если книге верить, не знал и ничего не хотел знать о революционной борьбе, и светлую жизнь никак себе не представлял? Об этом, между прочим, прямо на первых страницах очень ясно написано, а преподаватели почему-то не видят. И по-хорошему, если верить Алексею Максимовичу, рабочему классу надо бы со своей мерзкой пьяной манерой жить сначала разобраться. Ну, мы же помним Болотный конец? Сильно там к светлой жизни стремились? И вот есть у школы книга, прекрасная книга о гнусной рабочей жизни — а преподавателей, которые могут с этой книгой работать, нет. О революционной борьбе, и точка. А на то, что главный герой в книге — одиночка среди рабочих, исключение из правил, преподаватели не обращают внимания. Им сказали — о революционной борьбе. Они повторили. И сколько будет стоять советская власть, так эта книга и будет считаться «о революционной борьбе». И даже когда Советский Союз рухнет, выбросят книгу на свалку, и все равно будут считать, что она — о революционной борьбе рабочего класса.

Усмехнулась при этих словах Любка, и Дмитрий Иванович тоже усмехнулся очень мрачно, а Галину словно холодом обдало. Эти, за столом, говорили о кончине Советского Союза, словно своими глазами видели!

Она тогда тоже решилась подать голос, спросила, где же взять хороших преподавателей.

— Нигде, — спокойно ответил ей Леон и печально улыбнулся. — Педагогика — не ремесло, искусство, а в искусстве гениев во все времена мало.

Галка еще тогда возмутилась, мол, при царе как-то же преподавали, и во всем мире литературу преподают, чем большевики хуже? На что уже Дмитрий Иванович спокойно разложил вопрос по очень понятным полочкам:

— Во всем мире, Галка, у преподавателей задачи попроще — научить, как положено книгу воспринимать в соответствии с рекомендациями государства. Ну так это и у наших учителей не хуже получается. Но нам-то, в рабоче-крестьянской школе, совсем другое требуется. Нам правда нужна. Умение видеть жизнь такой, какая она есть, без идеологического обмана. Не сумеем — не вверх пойдем, скатимся ниже уровня царской школы, потому что поломали ее и надо восстанавливать. А нам не восстанавливать бы, а идти другим путем вверх. А для этого преподаватели нужны. Которых нет. А Левка говорит, что и не может быть. А Левка, если что скажет, ему лучше сразу верить.

Переглянулись при этих словах странные люди за столом, поулыбались чему-то только им понятному и о другом заговорили.

Ну а второй раз поразилась супруга ведущего инженера-проектировщика Комбината, когда Левка сел к пианино, и начались песни. Особенно — одна, первая.

— Давно не бывал я в Донбассе, тянуло в родные края, туда, где поныне осталась в запасе шахтерская юность моя! Осталась она неизменной, хотя от меня вдалеке. Там девочка Галя живет непременно в шахтерском своем городке…

Пел Дмитрий Иванович, выводил грустную историю о девочке Гале, лихом парне и их несбывшейся любви — и смотрел при этом на Любку, очень грустно смотрел. И Любка пела вполголоса, задумчиво уставившись в окно, но чутким ревнивым сердцем Галя понимала, что рядом она сейчас с Димкой, для него поет и про него. И Левка поглядывал на друзей как-то уж очень сочувственно.

— Прости, что не в этом краю искал и нашел я похожую очень на давнюю юность твою, на гордую юность твою… — закончил песню Дмитрий Иванович, прерывисто вздохнул и отошел к окну. И Любка туда же отошла. И положила ему руку на плечо, словно утешая. Взорвалась бы Галка от ревности, точно взорвалась бы, да Левка перехватил ее взгляд и еле заметно головой покачал. Мол, ошибается ревнивая женушка, все не так, как выглядит. Ну, а коли сказано было, что Левке лучше верить, промолчала Галка, схоронила ревность в глубине сердца. Только решила твердо: ноги этой Любки больше в их доме не будет. И еще решила отловить наглую названую сестру своего мужа и все ей в глаза высказать.

Но Любка перед отъездом пришла сама.

— В юности нравился мне твой Димка, — объяснила она просто. — Очень нравился. Ну и я ему тоже. Но развела нас жизнь, а потом работа.

— Да как работа может развести? — пробормотала Галка, ошеломленная такой откровенностью. — Вернулась вечером домой и…

— Моя — может. Мне по работе детей нельзя, а Димке настоящая семья нужна, с домашним теплом и уютом. Вот так и выбрал тебя… за то, что глазами мы очень похожи. Твое это теперь место рядом с Димкой. Береги его, как я бы его берегла.

— А ты… — заикнулась Галка.

— А я к нему теперь сама не подойду. У меня же работа. А по работе мне иногда подходы к мужчинам необходимы. К разным мужчинам. Моя красота — революционное оружие, понимаешь?

Поняла Галка — и заплакала от жалости к этой суровой красивой женщине.

— Я у вас больше не появлюсь, — деловито закончила Любка. — Незачем мешать семейному счастью. А ты его береги. Я должна быть уверена, что передала балбеса в надежные руки.

— Справлюсь! — твердо пообещала тогда Галка.

И Любка уехала навсегда. А Галка действительно справилась. Провела семейный корабль через все рифы и бури. И когда сорвался ее Димка от нервных перегрузок и запил по-черному — надавала полотенцем и вытащила. И когда упал прямо на работе с инфарктом — выходила. И когда начал большой руководитель поглядывать на завлекательных помощниц да секретарш — пережила. Только