Настоящий извращенец - Константин Владимирович Ежов

Заседание продолжалось еще полчаса. Обсудили кучу рабочих мелочей: как контролировать местную братию, как делить ресурсы, каков план действий на перспективу. Старики быстро вернули себе привычную выправку и четко, без лишней воды раскладывали вопросы по полочкам. То минутное замешательство, когда они едва не потеряли голову от обещанного долголетия, будто испарилось. Но Лада знала: зерно упало в благодатную почву.

Закончив с делами, старики начали подниматься из-за стола. Проходя мимо Лады, каждый считал своим долгом остановиться, кивнуть и ронять веское: "Спасибо за службу". Лада сдержанно отвечала каждому.

Последним задерживался старик. Он встал, подошел к ней вплотную, но выходить не спешил. В его поблекших глазах мешались тоска и застарелая боль.

— Лада… — тихо позвал он. — Ты все еще таишь обиду на деда?

Девушка смолчала, внимательно разглядывая старика. Этот человек приходился ей родным дедом по материнской линии. Единая кровь. И он же в свое время вдребезги разбил жизнь ее родителей. Собственно, именно это и объясняло её рвение помочь властям…

Мать Лады была старшей дочерью в гордом семействе Вех, а отец — обычным нищим парнем без роду и племени. Старик посчитал такой союз позором для семьи и встал стеной. Мать уперлась и все равно вышла замуж, после чего дед публично отрекся от нее и выставил за порог. Когда матери не стало, старик опомнился, ломал локти и пытался хоть как-то загладить вину. Но было поздно: Лада уже сбежала на Западный Континент. И вот теперь они стоят друг напротив друга.

Обижается ли она? Лада молчала, а перед глазами всплывал образ угасающей матери. Иссохшая, сухая как жердь, она сжимала детскую ручонку Лады и беспрестанно шептала: "Ладушка, только не кляни деда… Он ведь как лучше хотел…"

Тогда, в детстве, Лада ничего не поняла. Поняла лишь спустя годы. Вот только толку-то от этого понимания? Мать-то все равно в могиле. Ушла на взлете, когда надо было радоваться жизни и цвести. На смертном одре она пальцами вцепилась в старую карточку: солнечный день, и на фото два молодых счастливых лица — папа и мама. Это был их единственный совместный снимок.

Лада берегла эту фотографию как зеницу ока, пронесла через все пятьсот лет скитаний по Западному Континенту. Сколько ночей она сидела в тишине, разглядывая их лица и теряя счет времени… И вот она вернулась. Стоит перед человеком, который когда-то растоптал их счастье.

— Нет, обиды нет, — наконец произнесла Лада.

У старика на мгновение блеснули надеждой глаза.

Но Лада холодно добавила:

— На вашем месте любой хозяин положения не позволил бы породистой птице выйти за первого встречного бедняка. Я все понимаю.

Старик открыл было рот, но слова застряли в горле.

— Но то, как уходила мама… — Голос Лады оставался ровным и прозрачным, как лед. — Я не забуду никогда.

Огонек в глазах старика окончательно угас. Он судорожно дернул губами, хотел что-то возразить, но в итоге лишь тяжело кивнул:

— Ну что ж… Понятно.

Он повернулся и поплелся к выходу. Спина его заметно ссутулилась. Лада стояла не шелохнувшись, провожая его взглядом, пока тяжело не хлопнула дверь. В кабинете она осталась одна. Девушка подошла к окну. Снаружи бушевал яркий солнечный день. В ее зрачках вспыхнул сухой, фанатичный блеск.

— Мамочка… — прошептала она в пустоту. — Я обязательно тебя верну. Чего бы мне это ни стоило. Сократ уже совсем близко!

* * *

Далеко в горах Северного Урала, на самом дне непроглядной лощины. В смолистой тьме, забившись в тесную щель среди валунов, едва дышала от ужаса пятерка оборванных, истощенных людей. Сходка получилась еще та — свернуться бы калачиком, чтобы только не выпирать наружу. Нора оказалась настолько крошечной, что любое неосторожное движение отзывалось треском костей и болью в затекших суставах.

— Господи… что за твари… какая жуть… — из глубины лаза донесся женский шепот, переходящий в тихий, беспомощный всхлип.

Ей исполнилось сорок два. В своей прежней жизни — всего три дня назад — она считалась юным дарованием, приват-доцентом кафедры биологии столичного университета. Мотор-баба, энтузиастка! Направила экспедицию в эту глушь, надеясь раскопать колыбель человечества. А сейчас сидела, забившись в самый дальний угол, измазанная грязью по самые уши, и только белками от страха вращала.

— Заткнись. Ни звука, — прошипели из темноты рядом. — Они всё еще прочесывают территорию.

Стиснув зубы, шептал академик Академии наук — шестьдесят восемь лет, глыба мировой биологии. Левый рукав его пиджака превратился в рваную тряпку, пропитавшуюся кровью. Бурая корка давно засохла и смердела. Вчера его едва не сцапала тварь, похожая на перекаченную ящерицу размером со здорового теленка, с раздвоенным змеиным жалом и глазами, горевшими зеленым огнем. Старик за всю свою долгую жизнь ничего подобного даже в бредовых снах не видывал.

— Похоже, отсюда мы уже не выберемся. — подал голос еще один доходяга

Геологу стукнуло пятьдесят пять. Из его очков выжила только одна линза, стянутая синей изолентой, отчего ученый выглядел каким-то пришибленным безумцем. Зато к груди он мертвой хваткой прижимал потертый рюкзак. Там лежало главное сокровище лощины — куски породы с отпечатками. Первые тесты показывали, что роду человеческому не пару сотен тысяч лет, а добрый десяток-другой миллионов. Открытие, от которого у всего научного мира челюсть должна была отвалиться.

— Слышь, завязывай сопли на кулак мотать! — огрызнулся лысый мужик, сидевший у самого входа.

Это был начальник охраны, тертый калач и отставной спецназовец.

— Я пока живой, и вы раньше времени не хоронитесь!

От его хриплого баса академик чуть не взвился:

— Да тихо ты, ирод! Уши прижми!

Тот вжал голову в плечи и убавил громкость:

— Да задолбали вы своими поминками! Сигнал мы дали, наверх отсемафорили. Спасатели уже в пути, железобетонно.

— Три дня прошло, — подал голос последний узник норы, двадцатипятилетний связист.

В руках парня покоилась дохлая тушка спутникового телефона с полностью севшей батареей. Голос парнишки дрожал от отчаяния:

— Ни ответа, ни привета. Там снаружи эти… ироды всё окружили. Да если спасатели и придут, их же прямо на подходе с потрохами сожрут!

В норе снова нависла тяжелая тишина. Женщина молча глотала слезы, размазывая по щекам грязь. В памяти всплывало утро трехдневной давности, когда они только спустились в эту лощину. Солнце пробивалось сквозь кустарник, пахло хвоей, прелой листвой и диким медом. Они шутили, наперебой мечтали, как их имена прогремят на весь мир. Академик тогда еще хохотал: мол, раскопаем истоки — и умереть не жалко. А потом они наткнулись на шурф.

В пещере, спрятанной на самом дне лощины, древние окаменелости лежали целой горой. И звериные, и человеческие.