Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

есть пленочка с губернатором Калифорнии. Которого прочат в Верховный суд. Получается, у меня будет человек, который эту пленочку если что сможет показать. Или намекнуть…

Потом я снял трубку опять.

— Ещё один междугородный. Лос-Анджелес.

Девять вечера у меня — значит, пять там. Самое время: в Голливуде рабочий день как раз заканчивается, и люди в конторах ещё на местах, но уже расслабились, приняли свой первый, но не последний джин-тоник.

Соединяли со студией минут шесть. Наконец, соединили. Но на трейлер звезды не переключили, перекинули звонок агенту Монро — Чарли Фельдману.

— Кристофер! Рад тебя слышать

— Здравствуйте, Чарли.

— Кристофер, дорогой мой, весь штат за вами следит! — Он почти кричал. — Вы понимаете, что тут происходит?

— Не очень.

— У меня в конторе вчера вечером не работал никто. Все пять человек сидели у телевизора, и одна девочка плакала. — Он перевёл дух. — А сегодня с утра мне позвонили четверо. Четверо, Кристофер! Все с одним вопросом: правда ли, что мы с вами знакомы.

— И что вы отвечали?

— Что мы близкие друзья, разумеется.

Я засмеялся. Понятно. Голливуд всегда был фрондой к Вашингтону. Им падение Маккарти как бальзам на душу.

— Поздравляю с победой, — сказал Фельдман уже серьёзнее. — Я, знаете, тут человек не самый храбрый. У меня клиенты, у меня контракты со студиями, а студии от одного слова «комитет» бледнеют. Так вот, я вам прямо скажу: сегодня в этом городе многие впервые за три года будут спать спокойно.

— Чарли, не преувеличивайте.

— Нет, нет — сказал он. — Тут у людей списки в столах лежали. Про Рейгана слышали? Главный доносчик индустрии… Ну ничего. Теперь то ему хвост прищемят.

Помолчали.

— А где Мэрилин? — наконец, спросил я, вспомнив зачем звонил.

— О! — Фельдман опять оживился. — Мэрилин в Корее.

Я моргнул.

— Где?

— В Корее, — повторил он с гордостью. — Улетела пять дней назад. Военное министерство, программа для войск. Десять выступлений за десять дней, по всем частям, куда можно долететь вертолетом.

— Уже? Быстро.

— А вы что, не знали?

— Я был в отъезде, — сказал я.

— Кристофер. — В голосе появилось лукавство. — Вы же сами ей это и посоветовали.

Я вспомнил.

Январь, вечеринка, вип-комната. Монро жаловалась, что её держат в комедиях, что студия видит в ней только глупую блондинку и что она не знает, как из этого амплуа выбраться. И я тогда сказал ей — почти между делом, потому что помнил, чем это кончится, — что если она хочет, чтобы её перестали считать картинкой, ей надо поехать туда, где картинки не нужны. К солдатам. На фронт.

Она тогда посмотрела на меня квадратными глазами и сказала, что её студия не отпустит.

— Посоветовал, — признал я.

— Так вот, — сказал Фельдман, — она поехала. И, Кристофер, вы даже не представляете себе, что там творится.

— Расскажите.

— Первое выступление было на аэродроме, под открытым небом. Было холодно, а она вышла в платье, потому что в куртке, говорит, они меня и по телевизору видели. — Он хмыкнул. — Десять тысяч человек. Они орали так, что она потом два дня не могла говорить нормально, потому что срывала голос, перекрикивая.

— А снимки?

— Снимки будут во всех газетах мира. Ассошиэйтед уже разослала первую партию. — Фельдман понизил голос. — И вот что я вам скажу как человек, который в этом деле тридцать лет. Это не концерты. Это другое.

— Что другое?

— Она перестала быть смешной блондинкой, — сказал он. — Всё. За девять дней. Понимаете? Вчера она была девушка с обложки, а сегодня она девушка, которая полетела к нашим мальчикам на фронт. Это уже не карьера, это биография.

Я смотрел в тёмное окно.

Ну да. Именно так оно и было.

— Она сделала важный шаг, — сказал Фельдман. — Может быть, самый важный. Потому что наверху, Кристофер, очень тесно.

— В смысле?

— В прямом. — Он вздохнул, и вздох был профессиональный. — Вы думаете, она там одна? На этом Олимпе давка. У «Фокса» есть Грейбл, и Грейбл — королева студии уже десять лет, и она Мэрилин терпеть не может, потому что видит в ней собственную замену. И правильно видит.

— А кто ещё?

— А ещё подрастают старлетки, — сказал Фельдман мрачно. — С Ван Дорен вы знакомы?

И даже перепихнулся — чуть не ляпнул я.

— Да, на вечеринки Ловеласа познакомились.

— Ну вот. Есть ещё одна, Мэнсфилд. И в Нью-Йорке в актёрской студии сидит Бейкер, эта будет посерьёзнее их всех.

— Вы их всех знаете по именам?

— Кристофер, дорогой, это моя работа — знать, кто съест моего клиента. — Он помолчал. — Статные блондинки, знаете ли, не кончаются. Каждый год приезжает десяток автобусов.

— И что спасает?

— То, чего у них нет, — сказал Фельдман. — Фигура есть у всех. Сиськи, ноги. Роль можно получить, переспав с продюсером. Или дав ему денег, если у тебя богатые родители. А вот десять дней в Корее — это уже не купишь ни за какие деньги.

Я улыбнулся в трубку.

— Чарли, передайте ей от меня одну вещь, когда будете с ней связываться.

— Всё что угодно.

— Скажите, что я горжусь.

Фельдман на том конце помолчал секунду.

— Она вам сама позвонит, как только вернется — сказал он. — Она про вас, знаете, вспоминает очень часто!

Я тоже про нее часто думал. Но говорить об этом Чарли не стал.

Глава 17

Утром в приемной обнаружилась мисс Прайс. Я только сделал ката, поотжимался и принял душ, как раздался звонок. И чей-то женский голос сквозь приоткрытую дверь отвечающий «офис мистера Миллера».

Я быстро принял душ, побрился, в одежде ограничился брюками, рубашкой и галстуком. Хотелось уже что-то легкого, летнего… Тем более меня ждала жаркая Калифорния.

В приемную я вышел, когда девушка все еще беседовала по телефону, что-то записывая. Она стояла, наклонившись над столом и я сразу смог оценить все ее стати.

Негритянка, высокая.

Кожа очень тёмная, с тёплым красноватым подсветом, будто под ней где-то глубоко держат лампу. И на этом фоне — светлые глаза. Серо-ореховые, почти янтарные у зрачка. Сочетание редкое до неприличия, от него первые