Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Но есть ещё вариант, — сказал я.

Он рот закрыл.

— Дивиденд в два миллиона вам не нужен, ваша доля с него — четыреста сорок тысяч, вы такие суммы теряете в карманах пальто. Вы приехали сами, в середине напряжённого рабочего дня, к человеку, который вам должен двадцать семь миллионов. Так не ездят за дивидендом. — Я встал и обошёл стол. — Мы делаем выпуск, Сидни. Публичный облигационный заём на сорок семь миллионов. Компания на эти деньги досрочно гасит свой старый долг — тот самый, что мы в марте растянули на три года. Гасит по номиналу, потому что по номиналу и должна. И кредитная линия перед вами закрывается в тот же день.

Вайнберг положил сигару в пепельницу, потёр переносицу.

— Компания недавно только что чуть не ушла в банкротство. Кто купит облигаций на сорок семь миллионов? Инвесторы не идиоты.

— Идиоты. Вы это знаете, я это знаю. Все, кто внизу пирамиды, идиоты, и вы их столетиями стрижёте, перераспределяя деньги снизу вверх. Мы впервые за всю историю «Херст корп.» публикуем цифры. За март, за первый месяц под новым управлением — и они хорошие. Мы объявляем, что идём на биржу, через год акции будут стоить три цены. Плюс нажмём на пиар в журналах и газетах. Раскупят как миленькие. А если объявить, что продаём не обычные, а конвертируемые в будущие акции облигации, вон там — я ткнул пальцем в пол — на входе будет очередь до Бродвея.

Вайнберг посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом, каким смотрят на способного студента, сказавшего глупость.

— Будет, — согласился он. — Очередь будет. Только вы сейчас предложили продать компанию дважды.

— В каком смысле?

— В прямом. Конвертируемая облигация — это отложенная эмиссия акций. Сегодня вы берёте у них сорок семь миллионов долгом, а через пять лет они приходят и меняют бумажки на ваш капитал. Сорок семь миллионов при компании, которая стоит шестьдесят. — Он развёл руками. — Вы полчаса будете торговаться со мной за контрольный пакет, а потом раздадите его по частям нескольким тысячам людей, чьих фамилий даже не узнаете. Нет уж, обычные облигации, Кит. Скучные, с купоном. И да, пожалуй, продадим.

Он был прав, и я это понял раньше, чем он договорил. Вот что значит сорок лет на рынке против моих восьми месяцев и учебника из будущего, в котором конвертируемые облигации подаются как остроумное изобретение.

— Обычные так обычные, — пожал плечами я.

— Ладно, что дальше? — Вайнберг снова взял сигару. — Куда денутся у вашего офшора оставшиеся после погашения нашей линии двадцать миллионов? Очень большие деньги для конторы, которой нет и года.

— На них мы выкупаем долю Хьюза.

— Что⁈ — Сидни аж подскочил на месте. — Вы собираетесь выкинуть Говарда Хьюза из его собственной компании⁈

— Из моей компании, Сидни. Он в неё не вложил ни доллара. Он вложил идею, папку с информацией, своё имя и связи. Идею я реализовал, папка устарела, а имя с февраля работает против нас, потому что Говард успел публично обозвать шлюхой мать собственного будущего ребёнка при семи свидетелях, двое из которых журналисты. Связями я уже и сам обзавёлся.

Я достал из бумажника пропуск в Гринфилд, показал его банкиру. Тот взял его в руки, понятливо покивал, затянулся сигарой, задумался. Даже закрыл глаза. Потом открыл:

— Как именно вы планируете это сделать?

— Очень просто. Собрание акционеров, решение о слиянии с моей «LV Corp.». Синергия с журналом «Ловелас», моим продюсерским направлением, музыкальным лейблом, бла-бла-бла… Обосновать сможем, рынку и держателям облигаций понравится. В плане слияния поимённо расписано, кто что получает на выходе. Мы с вами — акции, он — двадцать миллионов долларов чеком.

— По какому коэффициенту сливаем?

Вот он, первый вопрос настоящего банкира. Не «зачем» и не «законно ли», а «по какому обмену».

— По такому, который вам понравится, — сказал я. — Торговаться о коэффициенте я с вами не буду.

Вайнберг чуть наклонил голову. Он понял. И он понял, что я понимаю, что он понял, — но дальше эту лесенку мы оба разматывать не стали, потому что в таких разговорах вторая ступенька уже неприлична.

— Так значит, неважно, проголосует он за или против плана?

— Если вы на моей стороне, у нас большинство. По закону план утверждается двумя третями, эти две трети есть у нас с вами. Ровно две трети, между прочим. Так что либо все ваши голоса, либо не начинаем. У Говарда остаётся одно право: не согласиться с ценой и пойти в суд.

— И он пойдёт, — покачал головой Вайнберг. — Кит, вы только что сами мне объяснили, что через два года эта контора будет стоить втрое. Так вот, ровно это объяснит суду его адвокат. И судья, глядя на генерального директора, который сидит по обе стороны стола и выкупает партнёра по балансовой стоимости, может назначить не двадцать, а пятьдесят. Оценочный иск тянется три года, и все три года ни биржи, ни размещения, ни спокойных ночей. Кстати, откуда вы взяли двадцать миллионов за треть акций Херстов?

— Прикинул по средней марже в хорошие годы и выручке.

— Мартовской?

— Да.

— Кристофер, так не делается.

— Сидни, у вас сейчас с Морганом по шестнадцать процентов в Херсте.

— С половиной.

— Да. А будет по двадцать три! Плюс «Ловелас», который приносит по миллиону выручки в месяц. И это просто за подпись на плане.

Говорить про то, что рок-н-ролл может давать и по пятёрке, я не стал — банкир всё равно не поверит. Сочтёт ещё, что издеваюсь.

— Щедро, — сказал Вайнберг, и по тому, как он это произнёс, я понял, что слово он выбирал.

— Щедро.

— У вас значит, контрольный пакет, пятьдесят один. Допустим, риск того стоит, война с Хьюзом… Это даже рядом не Херсты. А куда подевались ещё три процента?

— Говард обещал проценты нужным людям в Белом доме. Акции до сих пор никому не выданы. Он пообещал, ему поверили, и с тех пор тянет, видимо ждёт, когда можно будет там — я ткнул пальцем вверх — показать хорошую отчётность. Мол, вот какие прибыли пошли, всё как обещал. Три процента я под это резервирую.

Вайнберг посмотрел на меня поверх очков.

— Вы понимаете, что как только Хьюз вылетит