Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

руководстве во время визита в Москву, если совсем прижмет и не получится решить какой-то важный вопрос через посольство и МИД, идите к министру МВД. Генерал Кобулов вам поможет.

Журналисты посмотрели на меня с нескрываемым уважением.

— А у нас в Госдепе знают о твоих связях? — Хью потряс запиской.

— Да, оба Даллеса.

— Кобулов поймет, что тут написано?

— У таких людей есть куча переводчиков, референтов, целая свита. Ты об этом не думай, ты думай про интересные материалы из СССР. Мне нужно, чтобы вы были в повестке дня, быстро отрабатывали информационные поводы. Встречи политиков, темы культуры, какие-то научные достижения. Я буду смотреть, кто первый из каналов — CBS, NBC, ABC или мы отрабатываем новости из Союза. И буду выписывать вам премии за скорость. Это ясно?

Раздалось дружное «йес». Ну и отлично.

— На этом все, текущие вопросы решайте с Корриганом и Эстер.

Журналисты встали, собрались уже выходить. А я изобразил из себя Мюллера из Семнадцати мгновений:

— Хью, задержись.

Глава 20

Репортеры ушли, Хефнер вернулся к столу для совещаний, я приземлился во главе.

— Сядь, — сказал я. — Надо кое-что выяснить.

Он занял место рядом, я покрутил в пальцах стакан — виски там уже почти не было, только тающий лед.

— Хью. Ты доволен работой в Херст корп.?

— В каком смысле?

— В прямом. Прежде чем отправлять тебя в Союз, мне надо понять как в целом у тебя идут дела.

Хефнер помолчал, разглядывая трубку.

— Долги я раздал, — сказал он, усмехнулся. — Все до цента. И с Милли мы сошлись обратно. Она в ноябре съехала к матери, а в феврале вернулась. Сейчас в Нью-Йорк приехала, с ребенком. Не волнуйся, с револьвером и ошалевшими глазами бегать не буду.

— Рад слышать. Я почему спрашиваю… Человек, у которого дома пожар, на работе бесполезен, сколько ему ни плати. Я не знаю, как пойдут дела в Союзе, там все сложно, но в твоем лице хотел бы видеть надежный тыл. Чтобы ты там конкретно так поработал, все наладил. — Я допил бокал. — Слушай, у меня от этого виски уже в ушах шумит, а я с утра ничего не ел, кроме кофе. Продолжим за едой?

— С удовольствием.

Мы спустились вниз и пошли пешком на восток по Пятьдесят Седьмой. Апрель в Нью-Йорке — короткий и бешеный: две недели, когда город пахнет не гарью, а чем-то живым, и все девушки разом снимают пальто, достают из гардероба лучшие платья и юбки, открывая миру свои стройные ноги.

— Куда идём?

— В «Русскую чайную».

Хефнер сбился с шага.

— В русскую?

— В русскую, Хью. Сто пятьдесят, между Шестой и Седьмой, рядом с Карнеги-холлом. Её в двадцать седьмом открыли танцовщики императорского балета, которые убежали от большевиков. Потом заведение продали, перепродали, сейчас там рулит кто-то из американцев.

— Гамбургеры подают?

— Нет, борщи — засмеялся я — Тебе пора напитываться русской культурой. Ближайший месяц все это очень пригодится.

* * *

Внутри было темно, тесно и нарядно. Стены густо-зелёные, диваны красной кожи, медные самовары на полках, а под потолком — рождественские гирлянды, большие буквы ХВ. Хотя на дворе стоял апрель и уже скоро Пасха!

— У них Рождество что, не кончилось? — хмыкнул Хефнер.

— У них оно не кончается. Круглый год висит.

— А буквы?

— А буквы с Пасхи. Христос Воскресе. Пасха тоже две недели как закончилась, но снимать никто не стал. — Я пожал плечами. — Хозяин, похоже, и Первомай готов отпраздновать, если выручка вырастет.

— Да, доллары — это наша главная религия.

Публика была под стать. За соседним столом пожилой человек в бабочке спорил с двумя женщинами о темпе во второй части постановки, размахивая вилкой как палочкой. Карнеги-холл в сорока шагах, так что половина зала тут — музыканты, вторая половина — те, кто их слушает.

Официантка подошла сразу. Лет двадцати восьми, худая, прямая спина, шея, выворот стоп при ходьбе — бывшая балерина, тут таких работает, небось много. У танцовщиц, особенно из кордебалета, карьерный век недолог…

— Добрый день, господа. Я Ксения, но здесь меня все зовут Кей.

— Отлично, Кей, — сказал я. — Мы голодные и торопиться не будем.

Заказал я нам обоим, потому что Хефнер в меню смотрел с ужасом человека, разглядывающего шифровку.

Борщ с пампушкой и сметаной. Блины с черной икрой. Котлеты по-киевски, потому что их обязательно надо съесть один раз в жизни и обязательно испортить рубашку. Шашлык на шампуре, который здесь выносят горящим, — чистый балаган, но публике нравится, а я издатель и балаган уважаю профессионально. Бутылку водки в ведре со льдом, и запотевшая так, что ее страшно брать в руку.

Хефнер посмотрел на Смирнофф с сомнением.

— Кит, мы вообще-то в разгар рабочего дня…

— У меня сегодня уже был Сидни Вайнберг, всю душу вытряс — сказал я. — Считай, что рабочий день закончился где-то в районе вечера.

— Это тот Вайнберг, что финансировал сделку по покупке Херста?

— Да, тот самый. Потом нас никто не заставляет пить всю бутылку

Первую рюмку Хью выпил морщась, вторую нормально, третью — уже сам налил. И разговорился.

Оказалось, семью он перевёз ещё в марте. Снял четыре комнаты на Западной Семьдесят Четвёртой, в доме с лифтом и швейцаром, окна во двор, зато в двух кварталах Центральный парк. Швейцар зовёт его «мистер Хефнер» и придерживает дверь. Какой прогресс!

— А Милли на работу устроилась, — сказал Хефнер и зачем-то переставил рюмку. — В «Мейси», книжный отдел. Три дня в неделю.

— Молодец.

— Ты не думай, у нас неплохо с деньгами…

— Я и не думаю. Просто знаю твою платежную ведомость!

Мы посмеялись.

— С Кэрол няня сидит, ирландка, хорошая. — Он всё-таки объяснил всё до конца, хотя его никто не спрашивал. — Жена в Чикаго двенадцать лет прожила. Подруги, сестра в двух кварталах, по субботам бридж. А тут четыре комнаты и никого. Она первый месяц мне каждый вечер рассказывала, что видела из окна. Про голубей. Понимаешь?

— Понимаю. Правильно сделала с работой, — сказал я. — Женщина, которая сидит в квартире одна и и ждёт мужа, через год начинает его ненавидеть. Причём сама не понимает за что.