Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Тёщи вообще много куда зря суют свой нос. Не забывай прищемлять его периодически.

Потом он рассказал про дочь.

Кэрол пять лет. И, судя по всему, в квартира на Семьдесят Четвёртой улице под её полным и безоговорочным контролем.

— Кит, я не шучу, — Хефнер отставил рюмку. — Мы в январе сводили её на «Питера Пэна», а до того она раз шесть смотрела «Золушку». И всё. Ребёнка подменили. Она теперь ходит по квартире с занавеской на плечах и объясняет нам правила. Если платье не то — рёв. Если суп не в той тарелке, не в белой с золотым ободком, — рёв. Вчера потребовала, чтобы я носил её в ванную на руках. На руках, Кит! Ей пять лет и двадцать один килограмм.

— И ты отнес…

— Да, — вздохнул он. — Милли говорит, надо с ней жёстче. А сама первая же и бежит, когда та губу начинает кривить.

— Так вы принцессу растите, — сказал я. — Настоящую, диснеевскую, по чертежу.

— Растим, — согласился Хефнер. — Наплачутся с ней парни лет через десять.

Я потянулся за бутылкой.

— Хью, а тебе не приходило в голову, что это самое интересное, что вообще происходит в американской семье, и про это никто не пишет?

— В смысле?

— В прямом. Вот смотри. Кэрол пять лет. Что ей говорят каждый день, ты и Милли, и бабушка, и воспитательница в детском саду? Ты принцесса. Ты хрупкая. Тебя надо беречь. Если мальчик отнял игрушку — пожалуйся, его накажут. Ты этого достойна просто потому, что ты есть.

— Ну… да.

— А теперь представь мальчика в той же песочнице. Тот же возраст, тот же квартал. Что говорят ему?

Хефнер задумался, и было видно, что задумался всерьёз.

— «Уступи девочке»?

— «Уступи девочке. Ты же мальчик. Не будь жадиной». — Я загнул палец. — Второе: если они подрались, кто виноват?

— Он.

— Всегда он. Даже если начала она. «Ты сильнее, ты должен был отойти». — Второй палец. — Третье, и это лучшее. Через тринадцать лет он приходит в призывную комиссию, и государство берёт его тело в аренду. Хочет — посылает в Корею, хочет на флот. Кэрол в этот момент выбирает платье на выпускной. И никто во всей стране не считает это странным.

— Ну, это другое дело, — сказал Хефнер. — Это война! Мужчины всегда воевали, а женщины хранили очаг.

— Но времена то изменились, — сказал я. — А парней будто продолжают программировать по инструкции. Первая — отдай. Вторая — ты виноват. Третья — умри, если попросят, и не жалуйся, ты же мужчина.

Ксения принесла котлеты, и мы на минуту замолчали. Хефнер ткнул вилкой, и масло с чесноком, разумеется, брызнуло ему на манжету. А я предупреждал.

— Ладно, — сказал он, вытираясь салфеткой. — Допустим. И что из этого выходит?

— А выходит из этого тридцатилетний мужчина, который выучил одну-единственную вещь: спорить с женщиной нельзя. За это наказывают. Так было в песочнице, так было в школе, где все учителя женщины, так было дома. И вот он женится. И когда жена начинает потихоньку двигать границу — не со зла, просто пробует, все пробуют, — он не говорит «стоп». Он молчит. Потому что внутри у него сидит воспитательница и говорит: ты сильнее, значит, уступи.

— И?

— И он уступает год. Два. Пять. Он думает, что это благородство. — Я отпил чаю, который здесь подают в стакане с подстаканником, как в поезде. — А она читает это как трусость. И тут даже вины её нет, Хью, это не расчёт и не подлость. Просто нельзя уважать человека, об которого можно вытирать ноги, и не уважать его она тоже не выбирает. Оно само так идет.

Хефнер молчал довольно долго.

— Кит, — сказал он наконец. — Это звучит так, будто ты женщин не очень любишь.

— Я издаю журнал, посвящённый тому, как они прекрасны, и на этом зарабатываю больше, чем на всём остальном. — Я пожал плечами. — Нет, Хью. Я говорю, что их обманули ровно так же, как нас. Твоей Кэрол сейчас обещают принца на белом коне. Через двадцать лет к ней придёт не принц, а вот такой вот выученный мальчик, который всё отдаст и ни разу не возразит. И она его быстро перестанет хотеть, а потом будет всю жизнь не понимать, почему ей досталось так мало. Обманули обоих. Просто по-разному.

Хефнер вдруг хлопнул ладонью по столу:

— Кит. Это же отличная тема для статьи. Пока буду лететь в Союз, напишу. «Как мы выращиваем принцесс и калек». Я позвоню Синклеру, мы ее в июньский номер поставим!

— Не поставишь.

— Почему⁈

— Потому что «Ловелас» читают женщины, — сказал я. — По нашей рассылке — двадцать два процента. В киосках, я подозреваю, больше, просто они берут, когда никто не смотрит. — Я развёл руками. — Зачем мне терять аудиторию? Я издатель, Хью, а не проповедник. Хочешь проповедовать — иди в церковь.

Он посмотрел на меня почти с обидой.

— Ты во всё это веришь, но печатать не будешь.

— Я в это верю и печатать не буду. — Я доел блин, заценил икру внутри. Настоящая! — Это, между прочим, называется взрослая жизнь.

Принесли десерт. Ксения поставила перед нами мороженое с вишнёвым вареньем, вазочку с халвой и два стакана чая.

И тут меня начали узнавать посетители.

Первым был грузный старик в дорогом костюме, с одышкой и красным лицом. Подошёл, встал у стола, протянул руку.

— Не помешаю? Кларенс Дадли. — Он пожал мне руку так, что хрустнули пальцы. — Я в сорок четвёртом командовал полком в Арденнах. Хотел сказать вам спасибо. Я позавчера смотрел вас с женой. И когда этот… — он поискал слово и не нашёл приличного, — Короче, давно пора было ему врезать. Давно.

— Спасибо, мистер Дадли.

Он махнул рукой и ушёл, тяжело переваливаясь.

Вторым подошёл совсем другой человек. Маленький, сухой, в мятом пиджаке, с седой гривой и руками музыканта — я такие руки уже видел у Мардж, но у той они были от печатной машинки, а у этого от чего-то другого.

—