Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Аарон, я и не собирался…

— Ты уже собирался. Я по голосу слышу. У тебя сейчас интонация человека, которому объясняют, и он кивает. — В трубке зашуршало, он там что-то подвинул. — Кристофер. Восемьдесят страниц не читают вслух. Восемьдесят страниц анализируют три юриста, не вообще, а отраслевых, специализирующихся на слияниях, две недели. Ты понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Бери их план и лети ко мне. Или я прилечу к тебе. Что выбираешь?

Я посмотрел в окно кабинета, вздохнул.

— Я прилечу.

— Правильно. Здесь у меня библиотека, здесь Коннолли, здесь мои люди, а там у тебя два банкира и стенографистка. — Пауза. — И, Кит. Не оставляй им экземпляр со своими пометками. Вообще ничего не помечай при них.

Я вернулся обратно к банкирам, сказал, что беру неделю.

Морган поднял бровь на четверть дюйма. Вайнберг не поднял ничего — он раскурил наконец свою сигару и сказал, что неделя разумный срок, а человек, который подписывает такие бумаги за час, обычно потом подписывает ещё и заявление об уходе.

Через пять часов я сидел в кресле «Дугласа DC-6B» компании «Американ Эйрлайнз», рейс из Айдлуайлда на Лос-Анджелес, без промежуточных посадок, восемь с половиной часов против ветра.

Не «ТВА».

«ТВА» — это Говард, и лететь в его кресле, было бы даже не безвкусно, а глупо: он бы узнал через полчаса после вылета, у него в каждой кассе свои люди. Потом составляется график куда летал Миллер, с кем встречался и можно делать выводы.

Сборы получились такие, что я сам на них залюбовался, когда они уже кончились.

В двенадцать сорок я вышел из зала совещаний. В двенадцать сорок пять Оливия, не задавая ни одного лишнего вопроса, купила билеты, в половине второго в лифте я подписал шесть бумаг, которые секретарша придерживала на папке. В два мы выехали, в начале четвёртого были в Айдлуайлде, а без четверти четыре я уже слушал, как заводят по очереди четыре двигателя. Тум-тум-тум…

Два кожаных тома лежали у меня на коленях в портфеле. Восемьдесят страниц, на которых кто-то очень хотел записать мою жизнь на пять лет вперёд, и отдавать их багажному отделению я не собирался.

Рядом со мной сидел Олсен.

Вот это было лучшее решение дня.

Кресло рядом — не роскошь, а оборона. Я за последние две недели выучил простую вещь: человек, которого показали по телевизору, в самолёте больше не летает. Он там принимает посетителей. За восемь с половиной часов ко мне подошли бы человек двенадцать — сказать спасибо за Маккарти, будь вы прокляты за Маккарти, попросить автограф для дочери, рассказать про своего племянника, который тоже занимается радиовещанием, и объяснить, что именно я сделал неправильно.

А теперь у окна сидел я, а у прохода — Хэнк. Шесть футов три дюйма, сто девяносто фунтов, шея, плечи, сломанный нос и взгляд человека, который в тюрьме округа Лос-Анджелес отправил троих в больницу и одного из них с проломленным черепом. Он ничего не делал. Он просто сидел у прохода и смотрел вперёд.

К нам не подошёл никто.

Самолёт разбежался, оторвался, задрал нос, и Нью-Йорк ушёл вниз и вбок — сначала кварталы, потом Джамейка-Бэй с бурой водой, потом песчаная коса, а потом всё это накрыло серым.

На наборе высоты у меня заложило уши, я зевнул, и в этот момент дал себе обещание.

Если со слиянием выгорит. Если меня не обуют на восьмидесяти страницах, если Говард не найдёт своего покупателя, если Вайнберг продаст свои сорок семь миллионов по облигационной книге — я куплю самолёт.

Свой. Личный. Не типовой лайнер с крыльями, где кормят по расписанию и куда каждые полчаса кто-то идёт мимо тебя в уборную. Что-нибудь двухмоторное, с нормальным салоном, с диваном, и со стюшками, у которых буфера не меньше, чем у Оливии.

И покрашу его в зайцев.

Вот это было главное. Белый фюзеляж, а по бортам — чёрные силуэты, от кабины до хвоста, как гуси на колхозном заборе. И на киле, огромный, во всю площадь. Чтобы в любом аэропорту страны, от Бербанка до Нью-Арка, диспетчер брал микрофон и говорил: «Вышка, борт с кроликами заходит на третью».

А потом я буду проходить над яхтами, над полем для гольфа и над поместьем Говарда Хьюза в Ханкок-Парке на трёхстах футах.

Я понимал, что это ребячество. Мне двадцать два года в этом теле и сильно больше в прошлом, и взрослому человеку неприлично мечтать о том, чтобы позлить соседа с воздуха.

Ну и ладно.

* * *

Стюардесса принесла кофе. Олсен взял Колы, выпил ее одним мощным глотком.

Я закрыл глаза.

И, разумеется, тут же полезла Эстер.

Последние дни, вернее ночи, были безумными.

Началось это числа с десятого, и с тех пор шло по одному и тому же расписанию. Как только солнце уходило за Нью-Джерси и в кабинете включали лампы, у неё в глазах что-то менялось. Она досиживала совещание, дожидалась, пока разойдутся редакторы, и говорила «Кристофер, на два слова», и я уже знал, что два слова будут сказаны не в кабинете, а в кровати. Иногда в ванной. Разок было прямо возле окна.

По два раза за ночь. По три. С той настойчивостью, в которой нет ни капли легкомыслия, — женщина не развлекалась, женщина работала.

Получилось или нет? Ещё рано считать. Но считала она, я в этом не сомневался: у неё под подушкой лежал календарик, я его видел.

Всё это мне уже показывали. Полгода назад, в Лос-Анджелесе, с Китти — те же взгляды, та же деловитость, тот же взгляд в потолок потом.

Только Китти хотела ребёнка для себя. Ей тридцать один, и она однажды сказала мне фразу, которую я запомнил дословно: у женщины есть срок годности, и он проставлен не на ней во многих местах.

Эстер ребёнок нужен не для себя.

Ей двадцать четыре. У неё фамилия на фасаде сорокаэтажного здания, кресло в совете директоров, которое дал ей я, и ни одной акции. Ни единой. Она сидит за тем столом, потому что я её туда посадил, и в любой день, когда мне станет неудобно, я её оттуда уберу, и она прекрасно это знает. Дед её умер, отец разорён…

А ребёнок — это уже не кресло. Ребёнка не переголосуешь шестью голосами против трёх.

И вот тут начиналось смешное.

Потому что я