Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

Каждый вечер шёл за ней в спальню и каждую ночь делал ровно то, чего она от меня хотела, и оба мы делали вид, что это страсть.

Она хотела привязать к себе меня.

А я хотел привязать к себе её.

Потому что я не Хёрст. Я пришлый, я пират, я «порнограф с зайцами», я мальчишка, который на чистом везении проглотил вековую империю, и никакие прибыли за март этого не отменят. А вот ребёнок, в котором течёт кровь Уильяма Рэндольфа Хёрста и который носит мою фамилию, — это уже не захват. Это преемственность. Через пятнадцать лет никто и не вспомнит, как всё начиналось: будет просто все та же семья, которая владеет газетами.

Она считала себя охотником.

Я считал охотником себя.

* * *

— Босс.

Я открыл глаза. Олсен сидел, развернувшись ко мне вполоборота, и вид у него был как у человека, который уже минут двадцать собирался что-то спросить и вот решился.

— Я спросить хотел.

— Валяй.

— Вот этот сенатор. Которого ты уронил. — Он потёр свой нос костяшкой. — Его теперь будут судить?

— Нет. Порицание Сената — это не суд. Это когда сто человек встают и говорят, что ты им противен. Дальше он досиживает срок, но его уже никто не слушает. Типа черная метка, которую выдавали пираты.

— А тебя?

— Что меня?

— Тебя не подтянут? — Олсен смотрел на меня серьёзно. — Ну, к делу. Кит, я в этих ваших делах не волоку, но я в тюрьме сидел и кое-что понял. Когда кто-то большой падает, всегда собирают, кто рядом стоял. Всегда, босс. Какие-то его партнеры, друзья…

Я посмотрел на него с интересом.

В нём было сто девяносто фунтов, восемь классов школы и несколько лет на флоте, а формулу он вывел точнее, чем Артур Пембрук со своими таблицами. Когда падает большой, друзья не сильно довольны этим.

— Не подтянут, — сказал я. — По делу Маккарти дел нет. Он не преступник, он просто громко орал не на тех.

— А по другому?

— А по другому — могут. И уже сильно ищут за что зацепить. Я в этом уверен.

Олсен кивнул. Его такой ответ устроил больше, чем устроил бы «нет».

— Тогда ты это. — Он опять потёр нос. — Ты мне заранее говори, если что. Я не для того, чтоб бежать. Я чтоб быть рядом.

— Хэнк.

— Да?

— Тебе прибавка с мая.

— Так я не поэтому…

— Знаю, — сказал я. — Потому и прибавка.

Дальше он рассказывал про своего двоюродного брата из Бейкерсфилда, который в прошлом году купил заправку, и про то, что заправка стоит на плохой стороне шоссе, и что брату он это говорил, а брат не послушал. Теперь в убытках. Полчаса рассказывал, со всеми цифрами. Вот кого бы на СД к этим банкирам-людоедам. Хорошо рассказывал: под этот рассказ я наконец уснул.

И снился мне Петровский парк в Москве. Песчаная площадка, с белыми известковыми линиями, волейбольная сетка натянута выше положенного. По мою сторону — я один, в костюме и в ботинках, которые вязли в песке. По ту — трое девушек, все в форме «Динамо»: синие сатиновые трусы, белая безрукавка, синяя буква Д.

Валя, высокая, светлая, с лентой в волосах. Форма на ней сидела как своя, потому что она и была своя.

Ольга Снегирёва у сетки, коса убрана под косынку, между бровями складка, обе груди торчат в мою сторону «пулями».

И Вера Мыскина сзади, с мячом в руках. В спортивном она выглядела моложе лет на пять, лицо злое.

На дощатой трибуне сидели четверо. Лаврентий Павлович в пальто и пенсне, с кульком семечек. Кобулов в костюме боком, что-то объясняя Берии. Меркулов, прямой как палка, руки на коленях. И с краю Судоплатов, в кепке, с фотоаппаратом. Он нас и снимал.

Подавала Валя. Подброс, три шага, кисть как хлыст. Мяч вошёл в песок у моих ног, подскочил выше головы, и я даже не поднял рук.

— Так ему! — обрадовалась трибуна.

Кричали все четверо, слаженно, будто репетировали. Берия сплюнул шелуху себе под ноги. Судоплатов нас щелкнул. Думаю, мое растерянное лицо крупным планом.

Потом били Ольга и опять Валя, и снова Ольга, и я стоял в своих ботинках посреди песка и пытался сообразить, за что. Мячи прилетали мне в голову, в тело, один попал в пах!

Последней вышла подавать Вера.

Она подбросила мяч, и я увидел, что подача слабая. Высокая, медленная, с провисом — такую берёт ребёнок. Сейчас приму! Мяч шёл прямо на меня, и я успевал сложить руки и принять его как положено, снизу, на предплечья.

Я смотрел, как он падает. И ничего не мог сделать.

— Ноль — двенадцать, — ожил репродуктор. — Матч окончен. Победила команда Динамо.

— Почему двенадцать? — закричал я. — До пятнадцати же.

И тут я проснулся. Мы снижались, опять заложило уши, начал что-то бубнить в динамики пилот.

За иллюминатором была ночь, а внизу лежал Лос-Анджелес — тот, которого в моём времени уже никто не увидит, потому что он с тех пор дважды перестроился. Редкая жёлтая сетка, длинные тёмные провалы, красные огни на вышках, и справа, далеко, чёрная дыра океана без единой точки.

Сели мягко. Одиннадцатый час по местному, воздух тёплый, пахнет чем-то цветущим — в апреле в Калифорнии всё время чем-то пахнет, и никто не может тебе сказать, чем именно.

У края перрона, за ограждением, где стояли встречающие, горели фары.

Белый «Роллс-Ройс Силвер Рейт». Чистый до неприличия — видно, мыли вечером, специально. На передней двери, на белом лаке, — чёрный заяц.

А у открытой водительской двери, прислонившись к крылу и скрестив руки, стоял Гвидо. В своём щегольском черном костюме с широкими плечами, с сигаретой, которую он выбросил и затоптал, едва меня увидел.

Он сам сел за руль. Сам поехал в аэропорт, за пятнадцать миль, в одиннадцатом часу ночи

— Босс! — обрадовался ок, как только мы вышли, бросился обниматься. — Босс, мы скучали!

Глава 23

Мы ещё не свернули с Сансет, а Гвидо уже опустил стекло, и в салон вошло то, чего в Холмби-Хиллз в одиннадцатом часу вечера быть не должно: барабаны. Живые, не с пластинки, с тем характерным провалом на второй