Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Расклад такой, — начал я, забирая стакан с виски. Никто из журналистов тоже не отказался. — Хью летит с вами, открывает корпункт, знакомит со всеми, с кем надо, и через три недели возвращается. Вы же, джентльмены, остаётесь. Контракт на год, жалованье двойное против нынешнего, плюс командировочные, плюс премия за каждый сюжет, который пойдёт в вечерний эфир. Жильё и машину оплачиваем.

— Машину? — Байерс приподнял бровь. — В Москве?

— Я там месяц назад катался на кабриолете. Можно всё, если знать, у кого просить. Крутых автомобилей не обещаю, но Победу можно заполучить.

— Важнее разрешение покидать Москву — Стэн тяжело вздохнул — Наверняка будет слежка.

— Без этого никак, сразу настраивайтесь. За мной тоже топтуны ходили.

Я встал и подошёл к карте мира на стене. Не для красоты, мне так легче думать.

— Визы вам дадут быстро, быстрее, чем кому-либо из американцев за последние пять лет, не удивляйтесь и не спрашивайте. Маршрут такой. Летите через Копенгаген и Стокгольм до Хельсинки, оттуда «Аэрофлот» до Внукова. Во Внукове вас встретит кто-то из дипломатов. Посол — Чарльз Болен, он мне пообещал содействие, и он человек слова, но у посла сто дел. Поэтому ваш настоящий человек в посольстве другой. — Я написал на листке имя, телефон и отдал Хефнеру. — Мартин Манхофф, помощник военного атташе. Молодой, восторженный, снимает фотоаппаратом всё, что шевелится, и у него есть все номера «Ловеласа», с первого. Он вам поможет с чем угодно. Одно важное: через него идёт дипломатическая почта.

— Плёнка, — понял Ковальчик.

— Плёнка. Всё, что вы снимете, по-хорошему должно проходить советскую таможню, а таможня любит засвечивать то, что ей не нравится, и ей не нравится почти всё неуставное. Похороны Сталина мы показали потому, что Мартин отправил снимки диппочтой. Сейчас схема та же: снятое отдаёте Манхоффу, дальше это его забота. Что-то безобидное, для отвода глаз, возите через таможню официально, пусть смотрят и радуются. Вам это не мешает, им даёт ощущение контроля.

Байерс что-то быстро черкнул в блокноте.

— Телеграф, — сказал он. — Центральный, на Горького. Там сидит цензор. Он ещё сидит?

— Сидит и никуда не денется. Вы это знаете лучше меня. Поэтому текстом по телеграфу идёт то, что пропустят. Настоящий материал — диппочтой. И второе. Норман, вы когда-то отправляли триста слов, а доходило девяносто. Больше вы так делать не будете. Вы будете отправлять девяносто слов, и все девяносто дойдут и их поставят. Я вам обещаю. Пишите так, чтобы цензору нечего было вычёркивать, а американскому зрителю было интересно. Это другой навык, и вы его быстро наберёте.

Репортер посмотрел на меня внимательно, без обиды.

— Вы там, я погляжу, не только на кабриолете катались…

— Я там много чем занимался. — Я вернулся к столу. — Теперь что снимать. Не снимайте Кремль, парады и Президиум на трибуне Мавзолея. Этого у нас хватает, и зритель от этого засыпает. Никто в Америке не видел, как живёт обычный русский. Не функционер, не колхозница с плаката, а человек. Снимайте метро, там станции как дворцы, американец от них сойдёт с ума. Снимайте рынок: бабку с салом, мужика, торгующего козой. Свадьбы в загсе, танцы в парке Горького, мальчишек, гоняющих мяч во дворе. Школу. Роддом, если пустят. Людей, которые смеются.

— Смеются? — переспросил Ковальчик.

— Особенно тех, кто смеётся. Американцу пять лет объясняли, что там живут угрюмые роботы. Покажите ему, что русский выпивает, женится, ругается с тёщей и травит анекдоты про начальство. Одна свадьба под патефон во дворе сделает для этой страны больше, чем десять речей в Конгрессе. И для нас тоже: рейтинги будут отличные.

— А если нас не пустят на свадьбу? — спросил Байерс.

— Пустят. Русские гостеприимны до безрассудства. Вас скорее не выпустят со свадьбы до утра. Это, кстати, отдельная тема, берегите печень, запасной Херст корп. не предоставляет и в медицинскую страховку она не входит.

Мужчины заулыбались.

И я прошёлся по пунктам. Медленно, чтобы запомнили. Больше для Хью и Стэна — Байерс все это и так знал.

Доллары на улице не менять. Там за это «валютная статья» для москвичей, иностранца могут выслать. К женщинам в гостинице не клеиться. К женщинам, которые сами подошли в гостинице, — тем более. Особенно красивым. Особенно тем, что говорят по-английски.

— Особенно красивым, — повторил Хефнер, качая головой. — Это точно говорит Кристофер Миллер?

Все заулыбались.

— Это я говорю, потому что знаю о медовых ловушках, когда к иностранцам подводят сотрудниц из МВД. И вы знайте! Дальше. Мосты, вокзалы, заводы, военных, аэродромы не снимать. Даже случайно, даже в кадре на заднем плане. Телефоны в гостинице слушают. Все, всегда. В номере говорите только о погоде и о том, как вам нравится Москва. Хотите что-то обсудить — выходите на улицу и гуляйте. Москвичи сами так делают. Потом Мартин подберет вам квартиру, но там, скорее всего, тоже будут слушать.

Ковальчик кивнул, и по тому, как он кивнул, я понял, что про прослушку он слышит не впервые. Армия связи, видимо, дала ему больше, чем умение таскать камеру.

— И последнее. Там сейчас всё меняется. Быстро. — Я помолчал, подбирая, что можно сказать, а что нельзя. — Новое правительство, и новая метла будет мести не так, как старая. Двадцатого числа начнётся обмен пленными в Корее, и русские это будут подавать как свою заслугу. Будет амнистия, уже объявлена, из лагерей выпускают сотни тысяч людей, и к лету в городах станет неспокойно. И держите собранный чемодан на Германию. Если в июне что-то начнётся в Берлине, вы должны быть там первыми, раньше, чем Си-би-эс успеет продрать глаза.

— А что начнётся в Берлине? — спросил Байерс.

— Переговоры Берии и Айка, — сказал я. На меня посмотрели с большим уважением — знаю инсайд из Белого дома! И сам же его организовал…

Я вытащил из ящика стола лист плотной бумаги с шапкой HTV и конверт. Снял колпачок с ручки и начал писать.

Писал по-английски.

'Богдан Захарович!

Податель сего — сотрудник телекомпании HTV, направленный для открытия постоянного корреспондентского пункта в Москве. Прошу, по мере возможности, оказать ему и его коллегам содействие в решении организационных вопросов.

С уважением и благодарностью за гостеприимство,

К. Миллер'

Расписался, подал Хефнеру.

— У меня были кое-какие встречи в высшем