Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

взревел — от ярости, от унижения. Я слышал, как он начал грести ещё быстрее, пытаясь догнать меня. Но течение было против него. А суводь — со мной.

Рифы кончились.

Я вышел на открытую воду. Впереди, метрах в ста, виднелся причал. Я видел фигуры на берегу — учеников, наставников, Дьяка. Все смотрели сюда.

Суводь ослабла, исчезла. Здесь течение было слабее, но всё ещё шло навстречу.

Я схватил вёсла — последний рывок. Последнее усилие.

Боль в висках была невыносимой. Руки едва слушались. Плечи отказывались двигаться. Но я греб.

Один гребок. Ещё один. Ещё.

Карбас полз вперёд — медленно, упорно, неотвратимо.

Пятьдесят метров до причала. Сорок. Тридцать.

Я услышал за спиной всплеск вёсел. Владимир. Он греб как безумный.

Двадцать метров.

Я вложил в гребки последние крохи сил. Руки горели. Спина ныла. Голова раскалывалась.

Десять метров.

Владимир был в пяти метрах позади.

Пять метров.

Я вошёл в зону причала. Бросил вёсла, схватился за деревянные сваи.

Причалил.

Третьим.

Два других ученика — те, кто шёл на лёгких стругах и не попал в рифы — уже стояли на берегу. Они финишировали раньше, пройдя по внешней, безопасной стороне. Но все смотрели не на них.

Все смотрели на меня.

На тяжёлый карбас без руля. На обломок рулевого весла, болтающийся за кормой. На меня — мокрого, измученного, но живого.

Владимир Ржевский причалил следом — четвёртым. Его лицо было перекошенным от ярости и унижения. Он смотрел на меня так, словно хотел убить.

Но я был впереди.

И все это видели.

Я сидел на дне карбаса и не мог пошевелиться.

Руки лежали на коленях — бесполезные, чужие, дрожащие мелкой непрерывной дрожью. Ладони были ободраны до мяса — кожа висела лоскутами. Кровь смешалась с грязной водой на дне лодки.

Плечи горели, словно их жгли раскалённым железом. Спина была одним сплошным узлом боли.

Но хуже всего была голова.

Боль пульсировала в висках с такой силой, что каждый удар сердца отдавался в черепе, как удар молота. За глазами давило так, что я боялся открыть веки. В ушах звенело — высокий, пронзительный писк. Все звуки доходили приглушёнными, искажёнными, сквозь толстый слой ваты.

И жажда.

Во рту было так сухо, что язык прилип к нёбу. Губы потрескались, покрылись корками засохшей крови. Горло горело, каждый вдох царапал его изнутри.

«Цена. Вот настоящая цена Дара. Не просто неудобство. Это выжигание изнутри. Каждый раз я плачу куском себя».

Я заставил себя поднять голову.

Мир поплыл перед глазами, раздвоился, потом медленно сфокусировался. Я видел фигуры на берегу — размытые, нечёткие, как в тумане.

Кто-то подошёл к краю причала. Наклонился надо мной.

— Ты… ты цел? — Голос был знакомым. Кузьма.

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Язык не слушался.

Я кивнул вместо ответа. Один раз. Коротко.

Кузьма протянул руку. Я схватился за его ладонь — она была тёплой, сухой, живой. Оттолкнулся от дна карбаса.

Ноги подкосились.

Я рухнул бы обратно, но Кузьма удержал меня, перехватив под локоть.

— Давай, — сказал он тихо. — Вылезай. Тебе нужно на берег.

Я перевалился через борт карбаса, оперся о край причала. Дерево было мокрым, холодным, шершавым. Я подтянулся на руках — они кричали от боли, мышцы отказывались работать, но я заставил их. Перекинул одну ногу через край, потом другую.

Встал на причале.

Мир снова поплыл. Я зашатался, но Кузьма подхватил меня за плечо.

— Держись. Давай к бочке. Там вода.

Вода.

Это слово пробилось сквозь туман боли и звона. Я кивнул — резко, отчаянно.

Кузьма повёл меня вдоль причала. Я шёл как пьяный — ноги заплетались, равновесие плыло. Каждый шаг отдавался болью в голове. Но я шёл, потому что впереди была вода.

У края причала стояла большая деревянная бочка — для питья. Рядом висел ковш на цепи.

Кузьма зачерпнул воду, протянул мне ковш.

Я схватил его обеими руками — пальцы едва слушались, но я держал крепко, боясь уронить. Поднёс ко рту.

Вода была холодной, с привкусом дерева и чего-то затхлого. Но мне было всё равно.

Я пил жадно, захлёбываясь, давясь. Вода текла по подбородку, капала на рубаху. Я выпил весь ковш за три глотка.

Потом ещё один. И ещё.

Только после четвёртого ковша жажда начала отступать. Горло перестало гореть. Язык отлип от нёба.

Я вытер рот рукавом, оставив на ткани красный след от потрескавшихся губ.

— Спасибо, — выдавил я хрипло. Голос был чужим, осипшим, но он был.

Кузьма кивнул молча. Смотрел на меня так, словно видел что-то, чего не понимал. В его глазах был страх — не за себя, за меня. Страх, смешанный с чем-то ещё.

— Ты… ты использовал это, да? — спросил он тихо. — Тот самый Дар.

Я не ответил сразу. Посмотрел на свои руки — дрожащие, окровавленные, бесполезные. Потом на воду в бочке. Потом на Кузьму.

— Да, — сказал я честно. — Использовал.

— Это… это из-за него ты так выглядишь?

Я не знал, как я выглядел. Но судя по тому, как на меня смотрели другие ученики, которые начали собираться на причале, — плохо. Очень плохо.

— Цена, — ответил я коротко. — За всё нужно платить. Дар показывает мне путь. Но за это он берёт часть меня. Боль. Силы. Что-то ещё, чего я не понимаю до конца.

Кузьма молчал, переваривая. Потом кивнул медленно.

— Оно того стоило?

Я посмотрел на карбас, который покачивался у причала. На обломок руля. На мокрые доски палубы, на которые я только что ступил живым, когда все ждали, что я утону.

— Да, — ответил я. — Оно того стоило.

Потому что я был здесь. Живой. Третий из двенадцати. И я прошёл не потому, что мне повезло. Я прошёл, потому что знал то, чего не знали другие.

За моей спиной раздался плеск вёсел. Я обернулся — медленно, осторожно.

Владимир Ржевский причаливал. Его лёгкий струг ткнулся носом в сваю. Он выпрыгнул на берег — резко, яростно. Бросил вёсла в лодку с таким стуком, что все вздрогнули.

Лицо его было красным, мокрым от пота. Глаза горели — не усталостью, а яростью. Он шёл по причалу широкими шагами, расталкивая других учеников.

И остановился передо мной.

Мы стояли в двух шагах друг от друга. Он — рослый, широкоплечий, одетый в дорогой кафтан. Я — на голову ниже, худой, в потрёпанной рубахе, покрытой грязью