Питер Грант - Бен Ааронович

— Я думала, совет хотел его снести? — спросила Коул.

— Пока не дошли руки, — сказал он.

— По крайней мере, будет недалеко, — сказала Коул. — И хорошо иметь кого-то под рукой на ночь. Значит, я смогу вернуться к своим детям.

— Думаете, это затянется? — спросил я.

— Кто знает? — сказала она, что означало «да».

— Думаете, мы их вернём?

— Надеюсь, — сказала она, что означало «нет».

Она сделала ещё один глоток воды и вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Лучше я вас введу в курс дела и представлю, — сказала она.

Марстоу жили в половине двухквартирного дома, построенного в разбавленном неогеоргианском стиле, который был обязательным для послевоенных сельских жилых комплексов. Расположенный в конце тупика, он, как сказал мне Доминик, был последним муниципальным домом в деревне, который по-прежнему принадлежал муниципалитету. Все остальные в восьмидесятых и девяностых выкупили их жильцы, а затем перепродали богатым приезжим.

— Кроме вашей мамы, — сказал я.

— Она не хотела продавать, — сказал он. — Теперь, конечно, выглядит как грёбаный гений — учитывая нынешние цены.

Судя по разлагающемуся серому «Фольксваген-Раббит» и пустым баллонам с калориферным газом среди давно не кошенной травы переднего сада, Марстоу либо надеялись попасть в очередной документальный фильм Channel 4 о лишениях, либо на двухстраничный разворот в Daily Mail. Хотя для того, чтобы получить историю в Mail, им, вероятно, пришлось бы удочерить румынского беженца или что-то в этом роде. По другую сторону живой изгороди из самшита передний сад другой половины был аккуратным газоном без цветников. Окна с той стороны были закрыты, двери наглухо заперты, и дом имел пустой, безжизненный вид. Владелец-собственник, старший преподаватель Бирмингемского университета, был одним из первых местных жителей, которых ОЗИровали после того, как девочки пропали. То есть Опросили, Зафиксировали и Исключили[227], если вы не поняли.

— На своей вилле в Тоскане, — сказал Доминик. — Он был там с конца июля.

— Тосканская вилла и загородный дом на выходные? — спросил я. — Сколько же он получает?

По-видимому, он планировал перевезти семью в Рашпул, но жена развелась с ним, когда застала его с аспиранткой за обсуждением ключевой роли Борхеса в развитии постколониальной литературы с помощью перьевого пылесоса, латексного жилета и банки мороженого Ben & Jerry's со вкусом шоколадного брауни.

Я спросил, присоединилась ли к нему в Тоскане жена или аспирантка.

— Жена и дети, — сказал Доминик. — И аспирантка.

Двухквартирный дом стоял в дальнем конце тупика, который ответвлялся от деревенской дороги. Пресса, я заметил, соблюдала своего рода неофициальную линию контроля — никогда не заходила дальше перекрёстка. Доминик сказал, что они хорошо относились к частной жизни семьи — пока. Интересно, как долго это продлится.

Парадная дверь со стороны Марстоу была подпёрта кирпичом, и изнутри доносились детские крики. Доминик пару раз постучал в дверь, попробовал звонок, который не работал, и постучал снова. Он посмотрел на меня и пожал плечами. Крики становились всё громче. По крайней мере один малыш, подумал я, и ещё пара детей постарше. Один явно был серьёзно раздражён тем, что ему не дают выйти из дома.

Доминик сдался и уже собрался войти, когда из коридора выбежал белый мальчик лет девяти и затормозил при виде нас. На нём была зелёная футболка с мультяшным изображением Psy и пластиковая розовая бита для крикета. Он уставился на Доминика, затем на меня, закусил губу в замешательстве, а затем убежал обратно.

— Райан, — сказал Доминик. — Старший мальчик.

Мы последовали за Райаном в дом.

Учитывая «деревенский» передний сад, внутри дома было на удивление чисто — по крайней мере, настолько, насколько может быть чистым дом с четырьмя детьми младше двенадцати без штата профессиональных уборщиц. Я пошёл за Домиником по короткому коридору и в кухню в задней части, где меня представили Джоанн Марстоу.

Она была маленькой женщиной с узким вздёрнутым носом, голубыми глазами и волосами цвета «девочка из посёлка Мидвич»[228]. Она была стройной для женщины с четырьмя детьми. Младший, Итан, годовалый, покоился на сгибе её руки. У него были такие же белые волосы, как у матери, и в недалёком прошлом он, судя по всему, окунул лицо в миску пюре Heinz «яблоко и свинина с рагу». Я видел открытую банку на кухонном столе и стульчик для кормления с перевёрнутой розово-синей тарелкой на подносе. Райан занял позицию за маминой спиной и теперь осторожно выглядывал из-за её тела, проверяя, не за ним ли мы пришли. Третий ребёнок, который по методу исключения должен был быть Мэтью, семи лет, с песочными волосами, прилипшими ко лбу от пота, тихо сидел за столом с видом ребёнка, подвергшегося наказанию, более суровому, чем предусмотрено статьей 58 Закона о детях 2004 года[229].

— Здравствуйте, Джоанн, — сказал Доминик.

Джоанн уставилась на него, заметила меня и повернулась обратно к Доминику.

— Какого хера это ещё кто? — спросила она.

— Это Питер, — сказал Доминик. — Он будет работать с Эллисон Коул и с вами.

— Откуда ты? — спросила она меня.

— Из Лондона, — сказал я, что, кажется, её обрадовало.

— Отлично, — сказала она. — Давно пора отнестись к этому серьёзно. Садись.

Мэтью с широкими подозрительными глазами наблюдал, как я сажусь. Джоанн спросила Доминика, остаётся ли он, но он извинился и ушёл, предварительно показав мне из-за двери украдкой большой палец вверх.

— Хотите чаю? — спросила Джоанн.

— Спасибо, — сказал я. — Можно я сам сделаю?

— Боже, нет, — сказала она и сунула Итана мне в руки. — Но если справитесь с чудовищем, буду признательна.

Я, может быть, и единственный ребёнок в семье, но у меня полно двоюродных братьев и сестёр. И их родители разделяли убеждение моей мамы: если ты достаточно взрослый, чтобы без посторонней помощи поднять малыша, значит, ты достаточно взрослый, чтобы сидеть с ним, пока взрослые пьют чай и обсуждают важные вопросы дня. Итан издал испуганный писк, когда я плюхнул его к себе на колени, его разгорячённое розовое личико расслабилось, любопытство взяло верх над расстройством. На столе лежали бумажные полотенца. Я схватил пару листов и вытер большую часть еды с его лица. Он был крепким мальчуганом и немного тяжёлым, чтобы висеть на мамином бедре. Интересно, улавливал ли он настроение взрослых вокруг.

— Есть кто-нибудь, кто может помочь? — спросил я. — Семья?

Джоанн оторвалась от раковины, где сортировала посуду.

— Полно родственников, — сказала она. — Если бы вы пришли пораньше, вы бы через них спотыкались. Они очень хотели помочь, так сильно, что мне пришлось от них избавиться — по крайней мере, на время.

Я наблюдал, как она остановилась перед кухонным шкафом и нервно