Питер Грант - Бен Ааронович

из которых расширили, чтобы разместить дополнительную спальню и кухню приличного размера. Как архитектор Эрит, возможно, и был прогрессивным классицистом, но разделял со своими современниками непонимание того, что дверцу духовки надо открывать, не выходя из кухни. В дополнительной спальне стояла благоразумная латунная кровать, дополненная поручнем; пол покрывал толстый мягкий ковёр, а острые углы старинного дубового комода и шкафа были снабжены закруглёнными пластиковыми накладками. Пахло чистым бельём, сухоцветами и «Деттолом».

— Дедушка переехал в эту комнату пару лет назад, — сказала Мелисса и показала совершенно новую ванную комнату с адаптированной полусидячей ванной, рычажными кранами и поручнями. Она фыркнула, когда я вернулся в спальню, чтобы заглянуть под кровать, но её юмор испарился, когда она поняла, что я на полном серьёзе собираюсь проверить шкафы для мётел и дровницу.

Винтовая лестница с голыми деревянными ступенями вела на первый этаж — туда, где, очевидно, раньше был кабинет Хью, пока он не переехал вниз. Я ожидал дубовых книжных полок, но вместо этого половину окружности комнаты занимали сосновые стеллажи на голых металлических кронштейнах. Я узнал многие книги из собственной немагической библиотеки Фолли, включая невероятно потрёпанный том Histoire Insolite et Secrète des Ponts de Paris Барбе д’Оревильи. Книг было слишком много для стеллажей, они расползлись стопками на откидном столе, служившем письменным, на потёртом кожаном диване и любом свободном месте на полу. Многие выглядели как местная история, руководства по пчеловодству и современная проза. Магических книг не было. Вообще ничего на латыни, кроме очень старых твёрдых переплётов Вергилия, Тацита и Плиния. Тацита я узнал — то же издание, что Найтингейл подарил мне.

Всё это не очень походило на пропавших детей, так что я попросил Мелиссу показать мне её спальню наверху. Она занимала весь верхний этаж. Там стояли викторианский туалетный столик, мебель из «Хабитат», комоды и шкафы из прессованного и ламинированного ДСП. Царил удивительный беспорядок; каждый ящик был открыт, и из каждого свисали как минимум две вещи. Одни только разбросанные трусики довели бы мою маму до белого каления, хотя ей бы и посочувствовали нагромождения обуви в ногах кровати.

— Если бы я знала, что приедет полиция, — сказала Мелисса, — я бы немного прибралась.

Даже с открытыми окнами было достаточно тепло, чтобы пот выступил на спине и лбу. Ещё витал приторно-сладкий запах — не ужасный, не гнилостный, но вездесущий. Я заметил встроенную в стену лестницу и люк над ней. Мелисса проследила за моим взглядом и улыбнулась.

— Хотите залезть на чердак? — спросила она.

Я уже собрался сказать «конечно», когда осознал: низкое гудение, которое висело на грани слышимости во всём доме, здесь было громче и, как и следовало ожидать, доносилось с чердака.

Я сказал, что да, быстренько гляну, если она не против. Она протянула мне широкополую шляпу с вуалью — пчеловодческую шляпу.

— Вы шутите, — сказал я, но она покачала головой, так что я надел шляпу и позволил ей завязать ленточки под подбородком. Порывшись в ящиках туалетного столика, Мелисса нашла тяжёлый фонарь в вулканизированной резиновой оплётке — проверила его, хотя на солнечном свету было трудно сказать, загорается ли старая лампа накаливания или нет.

Когда я залез, волна липкого жара выкатилась мне навстречу. Я подождал, прислушиваясь к теперь гораздо более громкому гудению, но не было ни угрожающего рёва, ни зловещего повышения тона — звук оставался ровным, как прежде. Я спросил Мелиссу, что его издаёт.

— Трутни, — сказала она. — У них, по сути, две работы — трахать матку и поддерживать в улье постоянную температуру. Просто двигайтесь медленно, и всё будет хорошо.

Я забрался в тёплый сумрак. Отдельные пчёлы мелькали в луче моего фонаря, но не те рои, которых я опасался. Я направил фонарь в дальний конец чердака и впервые увидел улей. Огромный, из флейтовидных колонн и скульптурных гребней, он заполнял половину пространства. Чудо природы — и жуткий, как дерьмо. Я лично задержался ровно настолько, чтобы убедиться, что в стенах не замурованы колонисты — или дети, — и выскочил оттуда.

Мелисса последовала за мной вниз по винтовой лестнице с самодовольным видом и вышла на улицу — скорее чтобы убедиться, что я ухожу, чем из вежливости. Когда я добрался до машины, я заметил, что облако пчёл сжалось до твёрдой массы под одной из главных ветвей. К моему удивлению, оно имело яйцевидную форму и свисало с дерева на одной тонкой нити — совсем как мультяшные ульи, которые регулярно падают на головы персонажам.

Я спросил Мелиссу, останется ли он на дереве.

— Это матка, — сказала Мелисса и фыркнула. — Просто красуется. Вернётся, если ей дорога собственная шкура.

— Вы что-нибудь знаете об этих девочках? — спросил я.

Мне показалось, что из дома за её спиной донёсся пульсирующий гул — глубокое гудение, которое усилилось, а затем затихло в фоновом шуме.

— Если только они не покупали у нас мёд, — сказала она.

— А вы не оставляете мёд себе? — спросил я.

Послеполуденное солнце ловило пушистые светлые волоски на её руках и плечах.

— Не глупите, — сказала она. — Куда мне столько мёду?

Я уехал не сразу. Вместо этого я опёрся о заднюю часть «Асбо», где была тень, и записал свои заметки. Всегда полезно делать это сразу после разговора — память свежа, к тому же перепуганные подозреваемые известны тем, что, решив, что полиция уже ушла, выходят из дома, неся всякие улики. В одном известном случае — части тела. Перед тем как начать, я настроил свою рацию «Эйрвейв» на каналы Уэст-Мерсии, чтобы слушать операцию, пока заканчиваю.

У многих журналистов есть доступ к «Эйрвейву» или доступ к тому, у кого он есть, так что в громких делах полицейские жаргон и профессионализмы становятся очень плотными. Никто не хочет, чтобы их «неуместный» юмор украсил первую полосу в день, когда нет других новостей — такая штука может убить карьеру. По «Эйрвейву» я слышал, как операция переходит в критическую стадию. АКПО[218] не болтает по рации, но было ясно, что запросы о помощи теперь перенаправляются через Полицейский национальный информационно-координационный центр (ПНИКЦ) — в просторечии «паника», особенно если вы дошли до того, что пришлось его вызывать.

Это была не моя операция, и если бы я поехал дальше по чужой территории, там бы говорили на другом языке, вероятно, на валлийском. И если бы полиция Уэст-Мерсии захотела моей помощи, она координировалась бы через ПНИКЦ, и я даже не был уверен, какую именно взаимопомощь я бы предоставлял.

Но вы не можете уйти, правда? Не когда речь о детях.