Питер Грант - Бен Ааронович

Там он слушает «Четвёрку», пока бреется. Должно быть, он предполагает, что ведущие по-прежнему щеголяют во фраках, пока разносят в пух и прах очередного политика, которого подсунули под нож утренней программы Today. Поэтому он услышал о пропаже детей раньше меня — и удивился.

— Мне казалось, ты с удовольствием слушаешь радио по утрам, — заметил он за завтраком, когда я сказал, что новость для меня.

— Я практиковался, — ответил я.

В те недели, что последовали за сносом башни «Скайгарден» — с моей скромной персоной на её крыше, — я успел побывать ключевым свидетелем по трём разным расследованиям, плюс ещё одно вела Служба профессиональных стандартов. Я проводил бóльшую часть рабочего дня в кабинетах для допросов в разных лондонских участках, включая печально известный двадцать третий этаж здания «Импресс Стейт», где серьёзный следственный отдел СПС держит свои дыбы и тиски для пальцев.

В результате я вошёл в привычку вставать пораньше, делать упражнения и выкраивать время для спортзала, прежде чем отправляться отвечать на одни и те же чёртовы вопросы пятью разными способами. И хорошо, потому что после того, как Лесли всадила мне в спину тазер, спал я неважно. К началу августа допросы иссякли, а привычка — и бессонница — остались.

— Запрос о помощи поступал? — спросил я.

— В рамках официального расследования — нет, — ответил Найтингейл. — Но когда речь идёт о детях, у нас есть определённые обязательства.

Девочек было двое, обе одиннадцати лет, обе пропали из двух разных домов в одной и той же деревне на севере Херефордшира. Первый звонок в 999 поступил в девять двадцать утра предыдущего дня. Внимание СМИ привлеклось вечером, когда мобильные телефоны девочек нашли у местного военного мемориала — более чем в тысяче метров от их домов. К утру история из местной превратилась в национальную, и, по сообщению Today, в то же утро должны были начаться масштабные поиски.

Я знал, что у Фолли есть национальные обязательства — этакий подспудный, подковёрный порядок, о котором никто не любит говорить вслух. Но не видел, как это относится к пропавшим детям.

— К сожалению, в прошлом, — сказал Найтингейл, — детей иногда использовали в практиках… — он подыскивал подходящее слово, — неэтичных видах магии. У нас всегда было правилом приглядывать за делами о пропавших детях и, где необходимо, проверять, не замешаны ли в них определённые личности, проживающие поблизости.

— Определённые личности? — переспросил я.

— Деревенские колдуны и тому подобное, — сказал он.

На жаргоне Фолли «деревенский колдун» — любой практик, либо освоивший ремесло вне стен Фолли, либо удалившийся на покой в сельскую глушь, — как Найтингейл выражается, «в rusticated»[213]. Мы оба взглянули туда, где на другом конце столовой сидела Варвара Сидоровна Тамонина, бывшая бойцом 365-го особого полка Красной Армии, попивая чёрный кофе и читая Cosmopolitan. Варвара Сидоровна, обученная в Красной Армии, безусловно подпадала под категорию «и тому подобное». Но, поскольку последние два месяца она жила у нас в ожидании суда, по крайней мере её участие было маловероятным.

На удивление, Варвара появилась за завтраком раньше меня, бодрая и свежая — для женщины, которую я накануне видел поглотившей чуть ли не две бутылки «Столичной». Мы с Найтингейлом пытались напоить её, чтобы выудить побольше сведений о Безликом, но не добились ничего, кроме по-настоящему отвратительных анекдотов — многие из которых теряли при переводе. Однако водка меня здорово вырубила, и я проспал почти всю ночь.

— Так что-то вроде нашего реестра педофилов? — спросил я.

— Это список лиц, совершивших половые преступления? — уточнил Найтингейл, который мудро никогда не утруждал себя запоминанием аббревиатуры, пока она не просуществует хотя бы лет десять. Я подтвердил, он обдумал вопрос, наливая себе ещё чаю.

— Лучше считать наш реестр списком уязвимых людей, — сказал он. — Наша задача в данном случае — убедиться, что они не впутались в историю, о которой потом пожалеют.

— Думаете, это вероятно в данном случае?

— Не слишком вероятно, нет, — ответил Найтингейл. — Но всегда лучше перестраховаться. И кроме того, — он улыбнулся, — тебе не повредит выбраться из города на пару дней.

— Потому что ничто так не поднимает настроение, как удачное похищение детей, — сказал я.

— Весьма, — согласился Найтингейл.

Итак, после завтрака я провёл час в технической пещере, выуживая данные из сети и убеждаясь, что ноутбук достаточно заряжен. Я только что переаттестовался на первый уровень сертификата по охране общественного порядка, поэтому закинул в багажник «Асбо-2»[214] свою сумку ООП вместе с дорожной сумкой. Огнестойкий комбинезон я брать не стал, а вот мои здоровенные ботинки для ООП надёжнее уличных туфель. Я и раньше бывал в сельской местности и умею учиться на своих ошибках.

Я вернулся в главное здание Фолли и встретил Найтингейла в библиотеке. Он вручил мне картонную папку, перевязанную выцветшими красными ленточками. Внутри — около тридцати страниц папиросной бумаги, густо испещрённой машинописным текстом, и, очевидно, фотокопия какого-то удостоверения личности.

— Хью Освальд, — сказал Найтингейл. — Сражался при Антверпене и Эттерсберге.

— Он выжил в Эттерсберге?

Найтингейл отвёл взгляд.

— Он добрался до Англии, — сказал он. — Но страдал от того, что теперь называют посттравматическим стрессовым расстройством. До сих пор живёт на военную пенсию — занялся пчеловодством.

— Насколько он силён?

— Ну, испытывать его не стоит. Но я подозреваю, что он давно не практиковал.

— А если я заподозрю неладное?

— Держи при себе, сделай ноги и при первой же возможности свяжись со мной, — сказал он.

Я уже почти вышел через чёрный ход, когда из кухонных владений выскользнула Молли и преградила мне путь. Она выдавила тонкую улыбку и вопросительно склонила голову набок.

— Я решил не останавливаться по дороге, — сказал я.

Бледная кожа между её тонкими чёрными бровями собралась в морщинку.

— Не хотел тебя затруднять, — добавил я.

Молли протянула оранжевый пакет «Сейнсбери». Я взял. На удивление тяжёлый.

— Что внутри? — спросил я, но Молли лишь улыбнулась, продемонстрировав слишком много зубов, развернулась и уплыла.

Я осторожно переложил пакет в затенённый ножной отсек заднего сиденья. Чтобы там ни было в бутербродах, не стоило давать им нагреваться — или портиться, или начинать пахнуть, или самопроизвольно мутировать в новую форму жизни.

Стоял великолепный лондонский день, когда я отправился в путь: небо синее, туристы блокируют тротуары вдоль Юстон-роуд, а из открытых окон машин высунулись раскалённые пассажиры, тоскливо глядя на стройных молодых людей, прогуливающихся в шортах и летних платьях. Остановившись заправиться на знакомой станции возле Уорик-авеню, я встрял во временную схему одностороннего движения вокруг Паддингтона, вскарабкался на A40, простился с великолепным ар-деко здания «Хувер» и взял курс на то, что