Погоня за судьбой - Ди

— Скорее, эквитизма — общества, основанного на принципах справедливости.

— Справедливости не бывает, — отрезала я, и в голосе зазвучал знакомый металл. — Это утешение для слабых. Придуманный умственный наркотик, чтобы не сойти с ума от беспорядка мира.

— Интересный диагноз, — заметил Агапов, и в его взгляде зажёгся хитрый огонёк. — Тогда как назвать то, что раз за разом гнало вас, Лизавета, по дождливому Каптейну? Если не жажда справедливости — то неутолимая жажда чего?

Откуда-то повеяло холодком, и я зябко поёжилась — неподвижный морозный воздух сдвинулся и пробрал до костей. Оглянулась. Вокруг нас, словно циркулем, было очерчено пустое пространство метров десяти — никто не подходил, все сторонились нашей маленькой компании.

— Я была юна и глупа, — проговорила я, и голос мой прозвучал тише, но острее. — И перепутала справедливость с жаждой. С жаждой сделать больно, как было больно мне. Мир не стал чище, а я лишь добавила в него ещё одну порцию грязи и погубила того, кто по-настоящему хотел очистить его… Вывод один, профессор: «справедливость» — это красивая ширма, за которой удобно прятать любые цели. А вы? Неужели вы верите, что её можно «построить», как этот город на камнях?

— Да. — Агапов утвердительно кивнул, не моргнув глазом. — И я рассчитываю в этом преуспеть. Ведь это мой дом, а дома даже ширмы служат благой цели — сохранить тепло.

— Вот как? — удивилась я. — Мне казалось, ваш дом — Земля.

— В каком-то смысле да, но я оттуда съехал почти полвека назад. Главную задачу моя экспедиция выполнила, и мне больше не нужно мотаться по Сектору. — Агапов как-то виновато пожал плечами. — К тому же, перелёты даются мне уже не так легко, как раньше. Конечно, я буду скучать по земным студентам, по их горящим — а порой безнадёжно сонным — глазам. Но кости ломит уже не по-земному, Лизавета. Пора уже встретить старость, и сделать это здесь, в цитадели прогресса… Постепенно передам свою Группу Внешней Разведки, так сказать, «по наследству». А когда уйду на покой, у меня будет уйма времени — вот тогда-то, может, ещё и сгожусь на четвёртую докторскую…

Мы неторопливо следовали по каменистой тропке. Тёмной костлявой лапой ко мне подался жухлый бирюзовый куст, и я вытянула руку — новую, живую, настоящую, — чтобы сорвать один из редких листочков. Жёсткий, словно наждачная бумага, он был острым, подобным лезвию ножа.

«Таким листочком при желании можно убить», — мельком подумала я. — «Достаточно полоснуть по сонной артерии».

За водянистой стеной купола разворачивалась тёмная долина, на которой ровными шеренгами выстроились многоярусные зиккураты. Между ними протягивались тонкие перешейки проходов, а под их прозрачными сводами всеми оттенками и полутонами искрилась бирюза. На вершинах зиккуратов мерцали красные сигнальные огни. Долину опоясывали всё те же чёрные бритвы скал, глотавшие мертвенно-прозрачный свет невидимого отсюда солнца.

— Там, снаружи, жизни нет? — спросила я.

— Это сложный вопрос, — уклончиво ответил профессор Агапов. — Скажем так: на поверхности планеты жизнь в нашем привычном, земном понимании почти отсутствует — там только четыре вида растений и три вида млекопитающих, которых мы когда-то выпустили наружу и которые смогли адаптироваться. Но постепенно всё изменится — процесс терраформирования набирает силу, и в атмосфере всё больше кислорода. Двадцать пять лет назад здесь была голая каменная пустыня, а теперь кое-где уже прорастают брошенные нами семена новой жизни. Терраформирование — очень небыстрый и энергоёмкий процесс…

— Что означает жизнь «в нашем привычном земном понимании»? — Я уцепилась за его мимолётную фразу, в которой таилось что-то зловещее. — Есть ещё какое-то понимание?

— Мы здесь гости, — расплывчато сказал Агапов. — И нас терпят, пока мы не нарушаем правила пребывания. Давайте оставим этот вопрос на потом.

Владимир Алексеевич огляделся по сторонам, а я обдумывала сказанное. «Гости». «Терпят». Слишком знакомые слова. Так говорят о пришельцах или… о паразитах.

Василий ткнул пальцем в прозрачную перегородку и нарушил повисшее молчание:

— Теперь ночью можно выходить наружу, а раньше только в подземельях и ютились. Правда, Владимир? — Агапов молча кивнул, а Василий сделал широкий жест: — Диагональные фермы под открытым небом — это уже совсем не так плохо, как было раньше, когда планета буквально выжигалась радиацией. У нас тут есть всё для жизни — даже свежие фрукты и овощи. Мелковаты, конечно, кисловаты, но вполне съедобные и почти не фонят.

— Я видела нечто подобное на Марсе, — сказала я. — Там тоже все живут под куполами.

— В отличие от Марса, здесь нет матушки-Земли под боком, — заметил профессор Агапов, потирая подбородок. — Так что приходится обходиться своими силами, но, надо сказать, у местных жителей это отлично получается…

— Это всё, конечно, безумно интересно, но лучше скажите мне, что будет дальше? — попросила я. — Для меня Росс всегда был какой-то легендой, и я никогда не предполагала, что попаду сюда. И сейчас я точно так же не понимаю, зачем я здесь, и что мне теперь делать.

— Вашей основной задачей было выследить «Книгу судьбы», и вы эту задачу выполнили, — сказал Агапов. — Сбором артефакта сейчас активно занята группа Горячева. Вашу эстафету подхватила София Толедо, а у вас наконец появился шанс отдохнуть и прийти в себя после последних событий.

— Я не смогу отдыхать, пока моя подруга подвергает себя опасности, — заявила я.

— София в надёжной команде. Посвятите себя созиданию, Лиза. — Владимир Агапов снисходительно улыбнулся. — Здесь для этого есть все возможности…

«Созиданию». От этого сладкого, липкого, словно сироп слова, произнесённого с такой спокойной, отеческой уверенностью, внутри всё оборвалось. Так говорят с капризным ребёнком, которого нужно отвлечь яркой игрушкой от ножа за витринным стеклом.

— Вы меня не поняли. — Голос мой дрогнул, но я тут же собралась. — Я не смогу «созидать», зная, что Софи рискует вместо меня. Я не для этого… — «Я не для этого выжила», — хотела сказать я, но остановилась. — Я не для этого прошла весь этот путь, чтобы теперь вязать носки в раю для пенсионеров…

Глава III. Человек и камень

Пол под ногами вновь задрожал, и чай в моей кружке заблестел мелкой рябью. Я инстинктивно вцепилась в столешницу. Вцепилась живой рукой — и это осознание, знакомое и чуждое одновременно, отвлекло на секунду от гулкой вибрации, что растворялась в шуме вентиляции. «До сих пор странно», — подумала я. — «Рука слушается, но я ей не верю…»

— Тридцать лет — это достаточно долго, чтобы привыкнуть к ним, — пожал плечами Агапов, буднично отхлёбывая из своей кружки. Он даже не прервал глоток, когда стакан завибрировал в его руке. — Свои издержки, конечно, есть во всём… Приходится быть