Сентябрь 1939-го - Даниил Сергеевич Калинин

целью Кортумову гору… Последние также открыли огонь из пары курсовых пулеметов, прижимая моих зенитчиков к земле. Последние хоть и стреляют, но палить начали чересчур рано, длинными, рассеивающимися на расстоянии очередями, без всякого явного результата.

Но вот уже и знаменитая «полубочка» «лаптежников», заходящих на бомбометание! Синхронно завалившись на правое крыло, «юнкерсы» перевернулись в воздухе неубираемыми шасси к небу и из этого положения устремились к земле, включив отчаянно бьющие по нервам «ревуны»… Этот «ведьмин» рев словно давит на мозг. Вой пикирующих бомберов реально парализует, заставляя крепче вжиматься в землю в поисках хоть какой-то защиты!

Меня держит на ногах лишь убеждение, что я командир и должен заставить подчиненных вести бой, иначе все погибнем. Между тем красноармейцы, до того стоявшие рядом со мной, теперь уже гурьбой, до отказа, забились в «лисью нору», я же отчаянно закричал, ощущая при этом, что крупная дрожь охватила все тело:

– Огонь! Огонь, вашу ж… Открыть огонь! Стреляйте! Стреляйте же!!!

Трассы встречных пулеметных очередей все же потянулись к падающим вниз пикировщикам, заходящим на линию траншей. И ведь один из «лаптежников» испуганно вильнул в сторону, даже я смог разглядеть пляшущие на фюзеляже бомбера вспышки пламени бронебойно-зажигательных пуль…

«Юнкерс» вроде бы не задымил и довольно легко вышел из пикирования, однако бомбы скинул раньше времени, и те оглушительно рванули в стороне от траншей, здорово тряхнув землю под ногами… В отместку бортовой стрелок от души врезал парой длинных очередей в сторону пулеметных гнезд. И даже сквозь вой второго бомбера я расслышал вблизи себя отчаянный вскрик…

А потом земля под ногами словно бы подпрыгнула, чудовищный толчок бросил меня на дно окопа, а тугая волна горячего воздуха с силой толкнула в спину! Грохот близкого разрыва ударил так оглушительно, что у меня тотчас засвистело в ушах, будто бы заложенных ватой. Открыв глаза, я не смог сперва ничего рассмотреть – пелена густого дыма накрыла позиции… Хотел было выпрямиться, но вдруг почуял вибрацию от ударов в правую стенку окопа; на фуражку посыпались древесная щепа и комья земли. Не сразу даже понял, что очередь бортового стрелка со второго «юнкерса» легла буквально надо мной. Именно по тому месту, где я стоял до взрыва… Мама дорогая, да меня едва не убили!

Осознавать последнее и странно, и страшно. Как едва не убили? Меня ведь не могут убить? Я же, я… Попаданец, да? И по законам жанра бессмертен? Вот только в первый день оуновская пуля подковала руку, и боль никуда не уходит. Теперь вот едва разминулся с пулеметной очередью. А сколько еще раз мне так повезет?

Впрочем, ради чего вообще мне жизнь без семьи, без любимой женщины и детей? А ведь если мне удалось уже изменить ход Второй мировой и начать Великую Отечественную именно 19 сентября 1939 года, если гражданские и военные потери СССР окажутся реально ниже… То какова вообще вероятность, что судьба наших с Настей семей сложится именно так, как сложилась в мое время? Что именно наши родители встретят друг друга, что родимся именно мы?

Я ни разу не задумывался об этом до сего мгновения, а задумавшись, погнал мысли прочь: сделанного не воротишь. Мои решения наверняка уже повлияли на будущее Великой Отечественной – вон немцы только что полетели бомбить растянувшиеся колонны 6-й армии Голикова… И это уже никакой не локальный конфликт, не случайная стычка! Но при этом даже просто логически война теперь должна сложиться для СССР легче, с меньшими людскими потерями. А вот всякое послезнание с моей стороны автоматом утратило силу, и моя жизнь по большому счету уже не представляет никакой особенной ценности. В том числе и для меня самого… Мавр сделал свое дело – мавр может уходить?

Последние мысли были столь неожиданны, что я, как ни странно, взбодрился и почуял вдруг острую жажду действовать. Кто в свое время хотя бы раз не мечтал оказаться на поле боя Великой Отечественной? Кто хотя бы раз не мечтал врезать фрицам – в отместку за наших дедов и бабок, за убитых детей, за похороненное нацистами великое будущее? А если терять больше нечего, так почему бы не рискнуть исполнить мечту, раз уж представилась такая возможность?

– Щас я вам, твари… Щас попляшете, уродцы!

Почуяв прилив дурных сил и необыкновенной бодрости, легкости во всем теле, я рванул по траншее в сторону ближайшего пулеметного гнезда, откуда, как кажется, и раздался вскрик раненого. Я не ошибся. Из двух бойцов зенитного расчета один валялся на земле, отчаянно пытаясь зажать ладонью рану на шее, другой же лихорадочно бинтовал ее через руку, прижимая к месту ранения целый бинт.

А бомберы продолжают кружить над окопами, расстреливая их из пулеметов! Впрочем, вторым заходом немцы решились сбросить и контейнеры с осколочными бомбами. Видя это, словно нутром ощущая разрывы бомб, я рванул к МГ-34, оставленному на бруствере.

– Щас я вам!

Установленные примерно посередине пулемета сошки задрались, и, подхватив «машиненгевер», я поспешил поплотнее упереть их в землю. «Пуговка» предохранителя, расположенная у спускового крючка слева, продвинута вперед – порядок, можно стрелять! Благо, что из приемника торчит лишь кусок металлической ленты на двести пятьдесят патронов с пустыми ячейками – навскидку их штук сорок. В то же время большая ее часть, снаряженная бронебойно-зажигательными патронами, сложена на бруствере.

Перехватив приклад левой рукой и поплотнее утопив его в плечо, указательным пальцем правой я нащупал нижнюю выемку спускового крючка, рассчитанную на огонь очередями. Вроде бы все? Да, точно все…

– Жрите, паскуд… а-а-а!!!

Вроде бы я и мягко потянул спусковой крючок, надеясь положить очередь по курсу приближающегося бомбера, но немецкий «машиненгевер» вдруг резко забился в моих руках, словно живой, лихорадочно рассеивая пули в воздух! Натурально испугавшись, я отпустил спуск, добившись лишь того, что немецкий пилот заметил меня и повел «юнкерс» именно в мою сторону, открыв плотный огонь курсовых пулеметов…

– Ложись!

Очереди бомбера пробороздили земляной бруствер, напрочь срезав верхушку; на фуражку вновь посыпались комья земли, а я вдруг отчетливо понял, что бортовой стрелок обязательно достанет нас на дне окопа. И хрен бы со мной, но ведь достанется же и обоим зенитчикам! Второй номер как раз закончил бинтовать раненого товарища – протянув повязку под правой подмышкой, он плотно прижал моток бинта к раненой слева шее. После чего буквально лег на первого номера, закрыв его своим телом…

А мне вдруг некстати подумалось, что до войны русские мужики точно были другими. Вон как один самоотверженно жертвует собой ради товарища, закрывая